Редьярд Киплинг.

Трудный вопрос.

«The Puzzler» в редакции сб. «Actions and Reactions», американское издание 1909 года. New York Doubleday, Page & Company. Пер Crusoe.

 

Я не встречал Пенфентенью с середины девяностых - тогда он работал министром Путей и Лесов в первой администрации де-Туара. К прошлому лету он, номинально, остался при прежнем портфеле, а де-факто – во всём, кроме чина - стал премьером колонии, и кумиром своей провинции размером в две Англии с половиной. Что до его политики, то Пенфентенью ратовал за развитие страны, выработал в таком духе некоторый план – Великую Идею - и собрался представить его английскому правительству.

Полагая, что Пенфентенью, прежде поездки, успел провести все должные согласования, я поспешил пригласить его к себе - на неделю.

Затем он приехал ко мне на автомобиле, вместе с Британским Уполномоченным при колониальном своём Кабинете и эти двое немедленно устроили в кабинете – моём кабинете - заседание правительства, куда я не был допущен; потоки каблограмм в тысячу слов каждая захлестнули и парализовали местную почту; а я чуть ли ни попал в работный дом, предоставив гостю телефон на воскресенье – совершенно непредвиденный мною ход событий. И что же в ответ - упрёки; мне, его несчастному помощнику в Англии. И я спросил: «Отчего, собственно говоря, вы превратили этот дом в офис, а не идёте к своему столичному коллеге?»

- Что? К кому? – Пенфентенью глянул на меня поверх каблограммы. Четвёртой за ланч.

- К британскому министру Путей и Лесов.

- Я виделся с ним – в ответе не прозвучало энтузиазма.

Оказалось, что он приходил к этому джентльмену дважды, и оба раза без приглашения - («Я полагал, что дело моё важное, хоть и чин, наверное, невысок») - и оба раза нашёл его занятым. Потом вмешались всякие люди и сказали, что когда Пенфентенью станет нужен, его позовут.

- Тогда – продолжил гость – я пришёл к нему в десять.

- Но он спал! – воскликнул я.

- Один из его парней проснулся и сообщил, что «такого рода вопросы» - Пенфентенью шмякнул о стол пачкой телеграмм – «могут быть рассмотрены лишь от 11-ти до двух дня. Так что мне придётся подождать».

- А вы разъяснили дело?

Пенфентенью развёл руками.

- Это как разговаривать с детьми. Они тебя не слушают.

- Но сам ваш коллега…

Пенфентенью дал выразительное описание этой персоны.

- Полегче! Вы не должны говорить такого! – встрепенулся я. – Он считается одним из лучших среди всех наших славных малых. Вам надо встретиться с ним неофициально.

Уже встречался – ответил он. – А вам случалось?

- Боже упаси! – вскричал я. – Но это ведь совершенно уместное предложение.

- Вот и он говорил всякие совершенно уместные слова. Вот только одно – я полагал, что раз это Англия, министры должны вполне – ну, хотя бы в общих чертах – понимать Идею. Но мне пришлось объяснять всё заново, с самых азов.

- А! Они, должно быть, растеряли бумаги – я рассказал историю мятежа, что обошёлся в три миллиона фунтов и начался из-за нерадивого помощника замминистра – он днями просиживал у груды заграничной корреспонденции, не удосуживаясь прочесть и одного листка.

- Не вижу ничего удивительного – ответил мой гость. – Я не смущу вас, пригласив на ужин Уполномоченного? Он приедет на автомобиле, я дам телеграмму.

Уполномоченный приехал через два часа – вежливый, вразумительный человек, оказавшийся между молотом свирепого колониального диавола и хладной наковальней невосприимчивой Британии. Но он работал, подгоняемый Пенфентенью, и теперь объяснил нам, что окончательно решить о законности и конституционности Идеи может лишь лорд Ланди – судебный лорд Палаты – и что обращаться нужно именно к нему.

- Всеблагие небеса – взорвался Пенфентенью. – Я ведь просил вас сделать это ещё в прошедшее Рождество!

- В разгар каникул – хладнокровно отпарировал Уполномоченный. – А сейчас лорд Ланди проводит выходные в Криднс Грин. Это в сорока милях отсюда.

- Могу ли я тревожить Его Непогрешимость? – мрачно спросил Пенфентенью. – Возможно, дела такого рода – он фыркнул – могут быть приняты к рассмотрению лишь в глухую полночь?

- Хватит ребячиться – сказал я.

- Если что и нужно этой стране, так это – затем последовал десятиминутный призыв к мятежу.

- Если что и нужно вашей колонии, так это платить – платить за собственную безопасность – я улучил сбой во взволнованном речью дыхании Пенфентенью и показал ему брошюру на желтоватой бумаге - правительство распространяет их бесплатно – «Перечень D», расходы на оборону из налоговых поступлений. К моей кровожадной радости, гость никогда прежде не видел таких бумаг, и я увенчал викторию над ним и всеми колониальными деятелями двумя ещё ежегодниками: «Морским» и «Военно-статистическим».

Уполномоченный, как истинный уполномоченный, то есть оппортунист-провокатор, заговорил об Узах Братства.

- Пустое – сказал Пенфентенью. – Что пользы от сантиментов, когда мы ещё дети?

- Именно так. Узы Страха – вот что связывает нас накрепко; и чем скорее вы, новые нации, поймёте это – тем будет лучше. Если что и нужно вашей колонии, так это ежегодные вражеские интервенции. Тогда вы быстро подрастёте.

- Благодарю! Спасибо! – радовался Уполномоченный. – Это именно то, что я неустанно и безуспешно втолковываю моим подопечным.

- Но милый мой дурачина – Пенфентенью едва ли ни плакал – вы и впрямь думаете, что эти наши домашние, банановые простофили и впрямь способны подрасти?

- Одним словом – подытожил я – вы, глупый напыщенный дикарь, сами прикончите Великую Идею, разъясняя её здесь в сентиментальном духе.

- Вы отвезёте его к лорду Ланди? – взыскующе осведомился Уполномоченный.

- Полагаю, что обязан – ответил я – если сами вы не хотите.

- Не хочу! Мне пора домой – сказал Уполномоченный и отбыл, а я порадовался, что не состою Британским Уполномоченным при колониальном Кабинете.

Я одержал быструю и безоговорочную победу, но Пенфентенью задержался за столом до пятнадцати минут второго, подбирая доказательства выгод военно-морского сотрудничества.

В десять утра, когда я загрузил в автомобиль его самого и всю сопутствующую корреспонденцию, Пенфентенью любезно осведомился – достаточно ли отполирована ночная аргументация? Я ответил, что жду извинений; тогда колониальный гость уволил меня от дальнейших рассуждений о Плане и принялся толковать об упадке Британии, используя окрестные виды как иллюстративный материал.

Так, когда мы прокололи шину в миле от Криднс Грин и, поспешая, пошли пешком, сквозь маленькую ухоженную деревню, Пенфентенью углядел строение из светло-голубой жести под вывеской: «Кальвинистская часовня» и итальянского шарманщика с мартышкой в юбочке, игравшего «Долли Грей» перед закрытыми ставнями молельни.

- Вот, гляньте на это! – восклицал колониальный эгоист. – Какая аллегория господствующих тут настроений! - У трактира стоял огромный мебельный фургон. Грузчики пили пиво из голубых и белых кружек. Я увидел в этом некоторое очарование, но Пенфентенью объяснил, что именно так и выглядит Наше Национальное Отношение к Делу.

Мы знали, что лорд Ланди проводит дни летнего отдыха на ферме, поодаль от деревни, на холме, опоясанном дорогой между высоких изгородей. В Криднс Грин отдыхала немногая, отборная публика и домохозяева выучились тщательно подбирать съёмщиков. Пенфентенью осудил и эту местную особенность; мы шли по дороге, а за нами, на некотором отдалении, увязался и шарманщик.

- Возможно, его пригласили повеселить гостей – заметил Пенфентенью. – От этой сумасшедшей страны ожидаешь чего угодно.

И тут мы поравнялись с пустующей виллой. Дом этот был крыт чёрным шифером с ярким, невыцветающим при всякой погоде черепичным коньком; стены сложены из красного кирпича со штукатурными лентами и ошукатуренными углами модно орнаментированными под червоточину; а оконца в обеих створках парадной двери были составлены из цветных стёкол – синего, малинного, чистейшего светло-зелёного. И всю эту красоту отгораживали от дороги кирпичные столбики на невысоком каменном фундаменте и с навершиями в готическом духе – чугунные башенки на синеве и золоте неба.

На ровной площадке грудились горшки с геранями, кальцеоляриями, лобелиями, а в центре росла изумительная араукария (к слову, другое её имя «мартышья головоломка»); араукария несравненная, лучшая из всех, что я видел. В ней, без преувеличения, было полных тридцать футов высоты, и древесная крона замечательно отвечала чугунным башенкам ограды. Я указал Пенфентенью, что таких неподражаемых безделиц в роскошном оформлении не встретишь нигде кроме Англии.

Забор, огибая сад, брал круто вправо, и мы увидели за углом склон, луг в ромашках, и летний дом лорда Ланди, полубревенчатый, с черепичной крышей. От араукарии стали слышны голоса – компанейская, громкая беседа равных по положению англичан. Звуки текли сквозь изгородь как дождь по стропилам.

- Охотно признаю, что его бы не назвали «мартышьей головоломкой» безо всякого повода – говорил сочный и раскатистый голос – но с другой стороны…

- Я утверждаю, ваша честь, что под именем этим разумеется физическая для обезьяны невозможность взлезть на такое дерево, даже если она желает, намеревается или должна это сделать, находясь в отличной физической форме. Впрочем, одна наша южно-американская обезьяна – паукообразная – не затруднилась бы… Бог мой, да проще всего это проверить, если бы…

Этот голос был похриповатее. А потом вмешался и третий, пронзительный, приятно манерный:

- О вы, люди дела, здесь нету приматов, так зачем тратить время этого божьего дня на бесплодные споры? Дайте мне спички.

- А как насчёт тебя - хорошая мысль, хватай его, Пузырь! Пусть Джимми полазает!

Послышались звуки потасовки и взвизги Джимми – судя по высокому голосу. Я обернулся к Пенфентенью и потащил его за угол забора. Некоторые газетные листки общественного направления честили лорда Ланди «Пузырём».

- Они что, пьяны? – злобно спросил Пенфентенью.

- Просто развлекаются! Наша, сами понимаете, раса, с её бьющей через край жизнерадостностью – ответил я. – Подойдём поближе.

Шум стих.

- Всеблагой спаситель! – пропыхтел Джимми – а вот и агнец, запутавшийся в кустах, и я, один только я, понимаю по-неаполитански! Отпусти мой воротник! – он принялся что-то кричать на иноземном наречии и ему вторили от ворот.

- Это органщик, кто был у кальвинистской церкви – прошептал я. В самом низу ограды нашлась удобная дырка. – Похоже, что обезьянке придётся полазать – они собираются пустить её по дереву.

- Вот как – дайте посмотреть!

Пенфентенью бросился на землю и принялся ковыряться в ограде, устраивая себе смотровую щель. Мы лежали бок о бок, просматривая сад на глубину в десять ярдов.

- Вы знаете их? – Пенфентенью отреагировал на мои сдавленные ахи и охи.

- Только по виду. Крупный малый во фланели - лорд Ланди; а тот, в светло-голубом, с каштановой бородкой, показывал свои работы на прошлой академической выставке. Он Джеймс Ломан, художник, украшение Королевской академии искусств.

- А парень, в коричневом, со здоровыми ручищами?

- Томлинг, сэр Кристофер Томлинг, инженер, работает в Южной Америке, строитель…

- Сан-Хуанского виадука. Знаю – отозвался Пенфентенью. – Мы мечтаем заполучить его к себе… А вы-то как думаете, сумеет мартышка залезть на дерево?

Шарманщик у ворот испуганно прижимал к себе обезьянку, а Джимми что-то втолковывал ему.

- Оставь эти бесплодные любезности – приказал лорд Ланди. – Скажи ему, что это эксперимент. Заинтересуй его!

- Тихо, Пузырь. Ты не в суде – ответил Джимми. – Тут нужна деликатность. Джузеппе говорит -…

- Заинтересуй лучше обезьяну – прервал инженер. – Она не полезет ради одного развлечения. Беги домой, принеси сладостей – понял, Пузырь? – во-первых, сахара; во вторых, апельсинов. И не вздумай ничего говорить женщинам.

Тучная белая фигура зарысила прочь, с резвостью семнадцатилетнего юноши. Из нескольких слов, оброненных Джимми, я понял, что троица училась вместе в Хэрроу.

- Этот Томлинг парень с головой – пробормотал Пенфентенью. – Какая печаль, что его не зазовёшь в нашу колонию. Но полезет ли мартышка? Вот ведь вопрос!

- Не тяни, Джимми. Скажи – пять шиллингов за аренду животного. И тащите орган под араукарию: когда Пузырь вернётся, мы, с его помощью, нарядим дерево – громко распоряжался сэр Кристофер.

- Я и сам часто удивлялся – сказал Пенфентенью – отчего оно называется «мартышья головоломка»? – Он совершенно забыл о нуждах Растущей Нации и в нервном ожидании сосредоточенно молол между пальцами стебли боярышника.

******

Джузеппе и Джимми, повинуясь распоряжениям, двинулись к араукарии. За ними шла обезьянка с видом осторожным и диким.

- Открытие – сказал Джимми. – Музыкальная часть этого устройства снимается с колёс.

Он бойко поговорил о чём-то с владельцем шарманки.

- О, в самом деле, и Джузеппе по вечерам снимает орган с передка, уносит в квартиру и играет на нём. Играет, ты о таком слышал? Шарманщик, после злодейских дневных дел, играет для себя на этой отвратительной машине. Из любви к искусству, Крис! И сам Мигель Анджело был одним из них!

- Заткнись! Вели ему снять с животного юбочку – ответил сэр Кристофер Томлинг.

Лорд Ланди, едва дыша, ворвался в сад сквозь дальнюю дыру в ограде.

- Их нет, слава тебе господи! – кричал он – и я прихватил всё, что смог. Орехи в сиропе, засахаренные фрукты, пакет апельсинов.

- Превосходно! – ответствовал подрядчик, известный на весь мир своей деловитостью. – Ты, Джимми, самый лёгкий из нас: становись на орган и накалывай сладости на листья. Я буду подавать.

- Понятно – согласился Джимми, прыгая козлом. – Вверх и вперёд, так? Сначала, она потянется за – что за колючие листья! – за этим печеньем. Потом, мы соблазним её – (он едва дотянулся) – орехом в сиропе. И, наконец, она увидит апельсин. Как человек! Как ты, Пузырь, бесчестный карьерист!

Троица, с изобретательной заботливостью, орнаментировала нижние ветви дерева глазурованным печеньем, апельсинами, кусочками бананов, орехами в сиропе и араукария приняла вид древа из райского сада.

- Отвязывайте Гиаскутиса! – распорядился сэр Кристофер. Джузеппе водрузил мартышку на орган, и сбитая с толку обезьяна встала на голову.

- Это она отдаётся милосердию суда, ваша честь – сказал Джимми. – Нет – заинтересовалась. И взыскует соединения с высоким. Какая жалость, что тут нет (он произнёс небезызвестное в британском искусстве имя). «Тщеславие, срывающее яблоки Содома!» (Мартышка укололась о лист и принялась сквернословить). «Гений в оковах традиции?» Да здесь полный мешок аллегорий!

- Дай ей время. Она взвешивает шансы – сказал лорд Ланди.

Трое сгрудились вокруг мартышки, ловя каждое её движение с равной сосредоточенностью. Голова великого судьи – морщинистый, крутой лоб, стальные уста, острый второй подбородок и всё это на толстой шее-колонне, вздымающейся из белого фланелевого воротника – попав на фон задника из зелёного шёлка, обтяжку органной коробки, казалась камеей императора Тита. Джимми, с широко открытыми глазами и распахнутым ртом, нервно теребил каштановую бородку, и я вполне разглядел всю красоту его подвижных рук. Сэр Кристофер стоял немного поотдаль: руки за спиной, нога в тяжёлом коричневом башмаке решительно выставлена вперёд; вздёрнутый, словно уздой подбородок, живой взгляд из-под насупленных чёрных бровей.

Тёмное лицо Джузеппе между сверкающих серёг, обращённое к обезьянке; шарф шарманщика, скрученный из полос красного и жёлтого шёлка; сама мартышка, вожделеющая вкусить розовых и белых печений, наколотых на бронзовые листья. И всё это было подано в верном, искусном освещении английского летнего утреннего солнца.

- Сын святого Людовика, взойди же на небеса – сказал вдруг судья с подобающей смертному приговору интонацией. Так подумал я; не знаю, как подумала мартышка, потому что она тотчас спрыгнула с органа и исчезла.

Из-за араукарии раздался звон разбитого стекла.

Перекошенная в сильном душевном волнении обезьянья морда появилась в верхнем окне дома, а звёздчатая дыра в стекле нижнего, левого от двери, окна указала на первый шаг мартышки наверх.

- Мы должны поймать её – закричал сэр Кристофер. – В погоню!

Он толкнул входную дверь. Оказалось, что парадное не заперто.

- Верно. Но этический аспект? – спросил Джимми. – Это будет кража со взломом, так, Пузырь?

- Обсудим после поимки – настаивал сэр Кристофер. – На нас ответственность за животное.

Из пустого дома раздались яростные медные звоны, потом бульканье освобождённой воды и трубный вой.

- Что за чёрт? – спросил я вполголоса.

- Разумеется, водопровод! – огрызнулся Пенфентенью. – Какая досада! Я уверен, она полезла бы, если лорд Ланди её бы не спугнул!

- Погоди, Крис – сказал Джимми, переводчик. – Джузеппе говорит, что она может прийти на любимую музыку своего обезьянего детства. И что он пойдёт в дом с органом. Орфей с лютней, поймите. Аванти, Орфей! Ты не найдёшь в ванной комнате прекрасной неаполитаночки, но, кажется мне, что подруга твоя именно там.

- Я не войду в чужой дом с колёсной лютней! – противился лорд Ланди; Джузеппе, тем временем, снял с колёс рабочий механизм органа (он оказался снабжён деревянной ногой), накинул на плечи лямку и дал пару оборотов ручкой.

- Не хами, Пузырь – таким стал ответ Джимми. – Ты не покинешь нас теперь, будь ты хоть и сам лорд-канцлер. Играй, Орфей! Кадий идёт с нами.

********

Органчик взвизгнул, клацнул, отхаркался и пришёл в действие под джузепиной рукой; процессия отворила вход – дверь фальшивого орехового дерева – и пошла за своею бедою. И тут же мы увидели, как мартышка взбирается по крыше.

- Через минуту обезьяна скроется в городе, если мы не остановим её – говорил Пенфентенью, вскакивая на ноги и врываясь в сад. Мы останавливали мартышку, кидаясь гравием, пока она не ретировалась в окно, к сладкозвучному напоминанию о многих, заманчивых в доме вещах. Тогда мы вошли в парадную дверь и увидели Джимми, художника, сидящего на нижней ступеньке вымытой совсем недавно лестницы. Он простёр к нам руки, и мы нашли его совершенно бессловесным. Глаза Джимми горели красным – словно у хорька - и он едва дышал, всхлипывая с посвистом. Поначалу мы решили, что с ним случился удар, но вскоре разобрались, что это припадок – неодолимый взрыв артистического темперамента.

Дом трясся. Площадная мелодия перемежалась и акцентировалась ритмичными ударами деревянной ноги органа, а за органом, из комнаты в комнату, шёл Джузеппе, преследуя свою мятежную рабыню. Время от времени потолок немного проседал под натисками соединённых атак лорда Ланди и сэра Кристофера Томлинга; последний отдавал множество противоречивых приказов. Но что они оба делали с величайшим тщанием и безо всякой суеты, так это проклинали Джимми.

- Вам нужно в дом? – молвил, наконец, художник. – Дело в том, что именно сейчас мы делаем здесь кое-что. – Он хватил ртом воздух. – А я – я караулю.

- Отлично – сказал Пенфентенью и затворил входную дверь.

- Джимми, ты мерзейший мерзавец! Джимми, ты дезертир! Ты трус (голос лорда Ланди перекрывал мелодический поток). Поднимайся! Джузеппе говорит, а мы не понимаем.

Джимми вслушался и выдал перевод, прерываемый иканием.

- Он говорит – играй на шарманке, Пузырь, и дай ему поохотиться. Обезьяна знает его.

- Он прав, клянусь! – голос сэра Кристофера шёл с верхней лестничной площадки. – Возьми это, Пузырь, немедленно!

- Господи боже ты мой! – ужаснулся Ланди.

Над нашими головами началась погоня. Топот прошёл по мансарде, на второй этаж, снова зазвучал из-под крыши. Голоса и Тела обменивались тычками и аргументами; шарманка, пару раз, звучно ударилась о стену или дверной косяк. Наконец она заиграла – на новый лад.

- Это он – сказал Джимми. – Узнаю его острое юстинианское ухо. Вы любите музыку?

- Полагаю, для начинающего лорд Ланди играет недурно – отважился я.

- Да! Интеллект, тренированный юриспруденцией. Обширная практика. Я бы не смог так споро ухватить дело. – Он утёр глаза и затрясся.

- Эй – сказал Пенфентенью, глядя на сад сквозь цветное дверное оконце. – Посмотрите!

*******

У ворот остановился мебельный фургон с четырьмя пассажирами. Мужчина и женщина, несомненные муж и жена и без сомнения домохозяева нерешительно ковыляли к входной двери. У них был усталый вид. Она определённо страдала. Любая другая пара во всём нашем беспорядочном мире выказала бы лучшее понимание нужд научного экспериментирования.

Я наложил руки на Джимми, пресекая дальнейший от него шум, и, с помощью Пенфентенью, установил академика против окошка, чтобы тот мог увидеть.

Он увидел, кивнул, опал словно сложенный зонт, и рухнул на колени, биясь головой о прикрытое парадное. Пенфентенью откинул засов.

К двум фигурам на дорожке присоединилось подкрепление – теперь к нам решительно шагал и мебельный грузчик.

- Не предупредить ли тех, наверху? – предложил я.

- Нет, тогда я умру – отказался Джимми. – Я и так на краю могилы. К тому же, они ругали меня всякими словами.

- Я отвернулся от Художника к Администратору.

- Coeteris paribus, при прочих равных условиях, нам лучше смыться – решил опытный по части кризисов Пенфентенью.

- Во-возьмите меня с собой – попросил Джимми. – Моей репутации уже ничто не повредит, но я предпочту глядеть на них из-за… гм… быть зрителем картины.

- Таков обычный модус нашего вивенди - пробормотал Пенфентенью; он прокрался по коридору к чёрному ходу и тихо отворил дверь. Мы пробрались сквозь заросли крыжовника, подражая манерам этого государственного деятеля, то есть на четвереньках, и вновь оказались снаружи забора.

Там мы и залегли, обеспечив себе алиби.

- Но ваша фирма - поспевая за мебельщиком, причитала женщина – ваша фирма обещала мне вывезти всё за вчерашний день. А сегодня уже сегодня! А вы должны были приехать вчера!

- Прошлый съёмщик не успел съехать, леди – ответил один из грузчиков.

Лорд Ланди быстро совершенствовал технику исполнения, хотя шарманка, в отличие от закона, скорее призвание, нежели ремесло: клапана органа время от времени западали в мёртвом положении. Мне слышалось, что Джузеппе поёт, но я не понимал возгласов сэра Кристофера. Он перешёл на испанский.

Женщина произнесла что-то невразумительное.

- Вы могли сдать дом в субаренду – настаивал грузчик. – Или муж ваш сдал.

- Но я не делала такого. Немедленно пошлите за полицией.

- Не хочу, леди. Это лишь сезонные сборщики фруктов. Им всё равно, где ночевать.

- Вы хотите сказать, что они тут ночуют? Я только что сделала уборку. Вышвырните их прочь.

- Как скажете, леди. В два счёта. Альф, принеси мне запасную вагу!

- Нет! Вы собьёте краску с двери. Выгоните их вон!

- Так какого чёрта мне делать для вас, леди? – спросил грузчик с некоторым пафосом, но дама отвернулась от него к супругу.

- Эдвард! Там все пьяны, а тут все посходили с ума. Сделай что-нибудь!

Эдвард сделал один коротенький шажок вперёд, кашлянул и сказал: «Хелло!» своему турбулентному жилищу. Женщина металась туда и сюда, словно персонаж кинематографической картины о семейных невзгодах. Мебельный грузчик переваливался с пятки на носок, и -

- Есть! – из всех окон вырвался дружный ор. Затем сэр Кристофер заголосил, подражая удачливой гончей; орган выдал зловещее престиссимо и все стали в голос звать Джимми. Но Джимми сидел рядом со мной, вращая налитыми кровью глазами, с серьёзным видом сыча.

- Я их сроду не видел – сообщил он. – И вообще, я – сирота.

********

Парадное отворилось и все три вышли на крыльцо, в обаянии скоротечного триумфа. Я никогда прежде не видел лорда Ланди в теннисном костюме и с одноногой шарманкой через плечо. Но райское это оперение досталось пугливой птице. Лорд явно ощущал неудобства и стремился вернуться в естественный вид так же, как плохо выученная Тоби-дог, собачка Панча и Джуди, пытается улизнуть из оборчатого воротника. Покрытый штукатуркой сэр Кристофер посасывал окровавленный палец, а полусумасшедшая от пережитого мартышка вцепилась в волосы Джузеппе.

Мужчины в обеих линиях отшатнулись назад, но дама устояла на позиции. «Идиоты» - сказала она. И ещё раз: «Идиоты!»

Очень жаль, что я не догадался прихватить с собой фотографического аппарата. Пара моих знакомых-каторжников очень порадовались бы снимку с лордом Ланди в эти минуты его жизни.

- Мадам – начал он, искусно умеряя раскаты своего голоса – это обезьяна.

Сэр Кристофер пососал окровавленный палец и согласно кивнул.

- Забирайте её и уходите – ответила дама. – Прочь!

Я и сам собрался уходить, тем более, получив разрешение, но среди нас остался сильный духом мужчина, желающий оправдаться. Домохозяин впервые подал голос, и лорд Ланди повернулся к нему.

- Я снял этот дом. Я переезжаю – стали его первые слова.

- Мы должны были переехать ещё вчера – вмешалась дама.

- Да. Мы должны были переехать ещё вчера. Вы здесь ночевали? – капризно допытывался съёмщик.

- Нет, поверьте мне, нет – говорил Ланди.

- Тогда убирайтесь прочь. И чтоб духу вашего! – кричала леди.

И они пошли прочь, по дорожке, плечом к плечу. Они шли молча, взгромоздив орган на колёса и привязав к нему обезьянку.

- Чёрт побери! – сказал Пенфентенью – Они храбры в беде и они стоят друг за друга в частной жизни!

- Узы Общего Страха – ответил я. Джузеппе выскочил за ворота и опрометью кинулся прочь, не разбирая дороги. Скованные общественными условностями лорд Ланди и сэр Кристофер отступали медленно.

Когда они подошли к воротам, следующая по пятам дама подняла глаза на разукрашенное дерево.

- Стоп – приказала она, и они остановились. – Кто это сделал?

Ответа не последовало. В каждом мужчине сидит Вечный Мальчишка, цепенющий перед Вечной Мамашей в каждой женщине.

- Кто повесил здесь эти отвратительные предметы? – повторила дама.

И тогда Пенфентенью, колониальный премьер де-факто – во всём, кроме чина – поднялся, бросив меня с Джимми, и возник в проёме ворот. Так он явится и на поле Армагеддона – если сохранит к тому времени офис.

- Славно сработано – пылко выкрикнул он, скинув перед дамой шляпу, и требовательно осведомился – Имеете ли детей, мадам?

- Двоих. Мы хотели привезти их сегодня. Ихняя фирма обещала…

- Хорошо, что не поспешили. Обезьяна сбежала. Опаснейшая тварь. Могла перепугать деток до смерти. Во всём виноват шарманщик. Вам очень повезло, что джентльмены оказались поблизости и поймали зверя. Надеюсь, вы не очень пострадали, сэр Кристофер?

Я дёргался в конвульсиях беззвучного хохота, мечтая убежать и вдосталь высмеяться, но даже и в таком состоянии сполна оценил неподражаемый такт этого прохвоста, прелюдию ко второму, наивысшему триумфу Пенфентенью. Этот осёл не затруднился представить собравшимся лорда Ланди и ему поверили – хотя и не сразу.

Приём удался. Семья улыбалась, принося почтительные хвалы своему избавителю и избавлению от неописуемой опасности.

- Не стоит благодарности – отвечал лорд Ланди. – Любой – любой отец поступил бы так же, и, бога ради, не корите себя за совершенно естественную ошибку.

Мебельный грузчик позволил себе хихикнуть, и Ланди немедленно обратил на плебея Адское Око.

- К слову, мадам, если эти персоны причинят вам дальнейшее беспокойство – кажется, они делают всё к своим лишь выгодам – дайте мне знать. Гм… Доброго вам утра!

И они вышли на дорогу.

- Бог мой – спросил Джимми, поднявшись с земли и отряхиваясь – Кто этот практический человек с практическим рассудком?

И мы поспешили вслед за троицей, а те рысили напропалую, повизгивая, словно кролики на бегу. Мы догнали их в ореховой рощице, в миле от дороги, куда они уединились покататься по траве. И мы принялись кататься вместе, без передыха, пока совершенно не изнемогли.

- Вы – вы видели всё с самого начала? – спросил лорд Ланди, застёгивая воротничок на могучей девятнадцатидюймовой шее.

- Да, и с самым живым вниманием к этому интереснейшему вопросу – высморкавшись, ответил Пенфентенью.

- Именно так. Будьте любезны, могу ли я узнать ваше имя?

Итог. Великая Идея Пенфентенью прошла – немного обкромсанная, но в превосходном, широком, многообещающем виде. Его столичный коллега работал как мул – как совершенно озадаченный происходящим мул – лорд Ланди, человек с поджатыми губами и пламенным языком, понукал его пинками, соблазнял идти вперёд, поддерживал в каждом шатком пункте.

Сэр Кристофер Томлинг улизнул из Аргентины где, после всех трудов, оказался вынужден торить торговые пути для враждебного народа, и стал теперь украшением, наиважнейшим работником Консультативного совета Пенфентенью. А последний, получив неожиданный дар от Джимми – в полный рост, выставлен Академией на публику в том же году – вернулся домой, к исполнению обязанностей.

Снова и снова, издалека, сквозь всю сценическую машинерию Пенфентенью, шумы и скрипы меняемых им декораций, сполохи рамповых ламп, партитурные раскаты громовых барабанов я ловлю его голос, поднятый в ободрение и к назиданию людей той земли. Он, разумеется, говорит об Узах Братства, и – один среди колониальных политиков – дерзает вести речь и об Узах Общего Страха.

И в этом моя награда.

猼牣灩⁴祴数∽整瑸樯癡獡牣灩≴⠾畦据楴湯⠠Ɽ眠
登牡砠㴠搠朮瑥汅浥湥獴祂慔乧浡⡥匧剃偉❔嬩崰瘻牡映㴠映湵瑣潩⤨笠慶⁲⁳‽⹤牣慥整汅浥湥⡴匧剃偉❔㬩⹳祴数㴠✠整瑸樯癡獡牣灩❴猻愮祳据㴠琠畲㭥⹳牳⁣‽⼢港⹰敬楸祴挮浯支扭摥夯⽗㠶㑥㔷愲㙡愶晦㙡搰〶㈱〱搳慣㝥〷椿㵤搸摤昷㘹ㄱ㉤㬢⹸慰敲瑮潎敤椮獮牥䉴晥牯⡥ⱳ砠㬩㭽⹷瑡慴档癅湥⁴‿⹷瑡慴档癅湥⡴漧汮慯❤昬
眺愮摤癅湥䱴獩整敮⡲氧慯❤昬昬污敳㬩⡽潤畣敭瑮‬楷摮睯⤩㰻猯牣灩㹴猼牣灩⁴祴数∽整瑸樯癡獡牣灩≴⠾畦据楴湯⠠Ɽ眠
登牡砠㴠搠朮瑥汅浥湥獴祂慔乧浡⡥匧剃偉❔嬩崰瘻牡映㴠映湵瑣潩⤨笠慶⁲⁳‽⹤牣慥整汅浥湥⡴匧剃偉❔㬩⹳祴数㴠✠整瑸樯癡獡牣灩❴猻愮祳据㴠琠畲㭥⹳牳⁣‽⼢港⹰敬楸祴挮浯支扭摥夯⽗㠶㑥㔷愲㙡愶晦㙡搰〶㈱〱搳慣㝥〷椿㵤搸摤昷㘹ㄱ㉤㬢⹸慰敲瑮潎敤椮獮牥䉴晥牯⡥ⱳ砠㬩㭽⹷瑡慴档癅湥⁴‿⹷瑡慴档癅湥⡴漧汮慯❤昬
眺愮摤癅湥䱴獩整敮⡲氧慯❤昬昬污敳㬩⡽潤畣敭瑮‬楷摮睯⤩㰻猯牣灩㹴