Глава 43.

Сомма.

Над боевыми полями Соммы витает дух скорбной неотвратимости. Отвратить битву было никому не под силу - никто не смог бы воспротивиться пылким настроениям британских армий, пойти против уверенности командиров в быстром и решительном успехе, пренебречь вопиющими, неотложными нуждами Антанты. Всю весну французы дрались и умирали под Верденом, человеческая сила союзника текла на алтарь-наковальню, и рыцарственные люди новых британских армий требовали дерзнуть и отважно выручить избиваемых французов. Внезапный успех Брусилова удвоил и без того чрезмерную самоуверенность английских генералов. Они совершенно понадеялись разбить врага, разрушить немецкие линии на французской земле. Они положились на безграничное рвение войск; на невиданные артиллерийские силы с огромными запасами снарядов; они начали атаку при истовом чувстве долга и с полной уверенностью в победе.

К концу года в командовании британскими армиями во Франции произошли изменения. Мы видели, в каких обстоятельствах прошедшего сентября, и с какими сомнениями Френч согласился на Лоское дело, пришёл на помощь французам в их неразумном и грандиозном наступлении в Шампани. Он - лояльно, и даже с несомненным рвением – ответил желаниям Китченера и выполнил решения уступчивого Кабинета. Но всё это не помогло Френчу после поражения. Провал был заранее неизбежен, но только теперь люди, обделённые даром убеждения, персонажи не решавшиеся до того противиться планам безнадёжной атаки принялись осуждать военного руководителя. В декабре Френча не порицал лишь ленивый; в конце года его отозвали из Франции и поставили над войсками метрополии. Преемником Френча немедленно стал командующий Первой армией экспедиционных сил сэр Дуглас Хейг.

Хейг, по всем профессиональным референциям и практическим деловым качествам, был лучшим офицером британской армии. Он располагал всем необходимым для должности главнокомандующего – бесспорной квалификацией, должным опытом, полновесным послужным списком. Он был кавалерийский офицер с подобающим социальным происхождением, независимыми средствами к существованию и мог, ни на что не отвлекаясь, проводить жизнь за изучением и практикой военного дела. Хейг начал полковым адъютантом; играл за команду части в поло; окончил штабной колледж; служил начальником штаба кавалерийского дивизиона и во время южноафриканской войны получил награду с внеочередным званием на поле боя; затем стал командиром отдельной колонны; работал в Индии и военном министерстве; командовал двумя свежесформированными дивизиями армейского корпуса в Олдершотском военном лагере и прямо оттуда поехал во Францию – командовать Первым британским армейским корпусом. В каждом из сражений Френча, войскам Хейга отводилась ключевая роль. В дни безнадёжного кризиса Первого сражения на Ипре, его батальоны и батареи – измождённые, подавленные неприятельскими массами, отступающие – находили моральную опору в зрелище корпусного командира: Хейг, во главе штаба, медленно ехал по выметаемой снарядами Менинской дороге, в самой тесной близости от боевых порядков.

Ни один другой офицер не имел на руках сравнимого с сэром Дугласом комплекта былых постов и должностей. Хейг безукоризненно отвечал всем существенным требованиям предвоенной британской военной иерархии. Долгие годы и на каждой ступеньке карьеры, начальники и равные положением видели в нём кандидата на самые верхи армии – если останется жив. Уже во время учёбы Хейга в штабном колледже профессор, полковник Хендерсон, биограф Стоунвола Джексона распознал в нём будущего командующего. Деятельность Хейга в первый год войны ответила всем чаяниям. Когда он сменил сэра Джона Френча, никто не удивился, не вознегодовал, не возревновал. Военные положились на него и три дальнейших года неудач, просчётов, разочарований ничуть не поколебали их в уверенности.

Пиетет военных коллег счастливо сочетался со здоровой самоуверенностью Хейга. Он знал, что получил место по праву и заслугам. Он знал, что не имеет соперников и занял пост не по протекции, не узурпацией. Хейг никогда в этом не усомнился. Такое состояние его ума вместе с решительным и уравновешенным характером позволило командующему не терять хладнокровия во всех передрягах – не лишь в поражениях и несчастьях от врага, но и в не менее сложных, изнурительных сношениях с союзными французами и британским Кабинетом. Он стоял во главе британской армии с той же уверенной прочностью, как деревенский хозяин стоит посреди поместья, среди ежедневных и привычных трудов всей жизни; на собственной, истоптанной поколениями предков земле. Но Великая война не подчинилась рукам ни одного хозяина; никто не смог ответить на многие и новые вызовы; ни один не смог управится с её штормами; ничей глаз не смог проникнуть за пыльные вихри военных обстоятельств. По ходу моего повествования, в интересах будущих времён нам надлежит искать истину без пристрастия. Но когда рассказ дойдёт до конца, нам непреложно будет признать, что ни один из подданных короля не вынес бы жребия сэра Дугласа Хейга с его хладнокровием, уравновешенностью, стойкостью.

Военные соображения, породившие план атаки весьма просты. Французское и британское командования выбрали для удара сильнейшую в мире оборонительную позицию, с превосходнейшей по тому времени защитой.

За два года приготовлений {1} (пишет Хейг), он (то есть враг) не пожалел усилий к пущему укреплению обороны. Первая и вторая линии насчитывали несколько рядов глубоких траншей с должным количеством блиндажей, связь между ними проходила по многим ходам сообщения. Фронт обеих линий укрепили колючей проволокой; некоторые участки оборудовали двумя поясами заграждений по сорок ярдов в глубину из проволоки толщиною в палец на железных столбах.

Многочисленные городки и деревни между полосами обороны превратили в надёжные крепости. Обычные в деревнях погреба, частые в известняковых местах ямы и каменоломни стали теперь укрытиями для миномётов и пулемётными гнёздами. В подвалах вырыли дополнительные укрытия, зачастую двухэтажные и соединили их подземными проходами - глубокими, вплоть до тридцатифутового залегания. Выступы фронта, годящиеся для ведения анфиладного огня, оборудовали как автономные форты и даже прикрыли их минными полями; на случай местных вклинений неприятеля приготовили особые редуты и бетонированные пулемётные гнёзда – они могли вести продольную стрельбу по собственным траншеям. Характер местности способствовал работе германских артиллерийских наблюдателей, и немцы расчётливо подготовились к ведению перекрёстного орудийного огня.

Разнесённые линии обороны с промежуточными укреплёнными участками и опорными пунктами были искусно приспособлены для всяческой взаимной поддержки; все возможности для ведения анфиладного и флангового пулемётно-артиллерийского огня получили максимально возможное развитие. В немногих словах, это были не несколько последовательных рубежей, но единая, сложная система огромных глубины и силы.

За второй линией, помимо лесов, деревень и прочих опорных пунктов враг успел завершить несколько дополнительных линий, и наша воздушная разведка видела напряжённейшую работу германцев над их развитием и усилением, но неприятель не успокоился и на этом - он вёл земляные работы как между, так и за всеми существующими рубежами обороны.

{1} Донесения сэра Дугласа Хейга, Дж. Х. Борастон, стр. 22-23.

Все эти подробности не ушли от внимания командования и были приняты в расчёт при планировании наступления – враг, поражённый именно здесь, оказался бы потрясён духом более, чем где бы то ни было.

Сэр Дуглас так описывает свои приготовления - тщательные и дальновидные. {1}

Надо приготовить огромные запасы снарядов и всяческого снаряжения на удобном расстоянии за линией фронта. Для этого необходимы многие мили новых железнодорожных путей – обычных, узкоколейных, в траншеях. Все дороги должны быть укреплены вместе с прокладкой новых; через болота необходимо провести многие дамбы. … Нам понадобится вырыть десятки миль глубоких ходов сообщения, рвов для телефонных кабелей; нужны окопы для сбора и штурма, многочисленные стрелковые позиции и обсервационные пункты.

Рассчитывать на внезапность не приходилось. Ничто не могло помешать немудрящей попытке померяться силами с неприятелем, ничто не могло смутить геройства наступающей стороны. Несколько месяцев германцы наблюдали за неприкрытой подготовкой в секторе атаки. Артподготовка разной, но всегда беспримерной интенсивности хлестала по германским траншеям огнём и железом целую неделю. Канонада отрезала немецких солдат от пищи и воды, но упрямая германская пехота скорчилась в глубоких известняковых убежищах, в ожидании сигнала от линии разрушенных брустверов. Противник внимательно следил, какие проходы в проволоке усердно пробивает английская шрапнель и выставлял к брешам пулемёты для встречного и флангового огня. Единый пулемёт в умелых руках способен повалить наземь пять сотен человек; не менее тысячи этих орудий встали, ожидая поживы, в ожидании добычи в точно рассчитанных пунктах напротив угрожаемого участка обороны. Германские артиллеристы остались за пределами дальности английских контр-батарей и были готовы поставить завесу защитного огня вдоль британских линий, накрыть ходы сообщения и места сбора.

Труд полковника Борастона намеренно туманен в рассуждении целей командующего на 1 июля. Несомненно, французы и британцы желали пройти сквозь все германские траншейные линии на многокилометровом фронте и вырваться на простор – англичане на северо-восток и север, французы – на юго-восток и тем окружить обнажившиеся фланги разорванного немецкого фронта; в прорыв должны были кинуться готовые к делу союзнические кавалерийские дивизии.

{1} Донесения сэра Дугласа Хейга, стр. 21.

Французы намеревались овладеть возвышенностями к востоку от Соммы и югу от Перонна; «соответствующей британской целью» была «дуга холмов от окрестностей Ле-Транслуа через Бапом к Ошье-ле-Гран» {1}. Но, по словам полковника Борастона, результатов этих не ожидали достичь с первого же удара. «Указанные позиции на Сомме рассматривались как цели скорее для армий, чем тех или иных войск вовлекаемых разновремённо в сражение. Они обозначали некоторые рубежи достаточно глубокого проникновения,… исходные позиции для второго этапа сражения то есть для захода во фланги германских сил на прорванном фронте.»{2} Союзники, с самого начала, готовились к тяжкой и продолжительной битве, но - как то будет видно - оставили фактор времени безо всякого внимания. Можно вообразить, что сроки не значили ничего важного, что операции прорыва с последующим обходом могли без ущерба для дела затянуться на несколько дней, неделю, две недели и так далее. Но так рассуждать нельзя. Успех всего плана зависел именно от темпов. Например, за два или три дня передышки после прорыва и до начала обхода, враг мог отодвинуться назад, замкнуть новой линией края бреши и встретить новое наступление на свежей сети фортификаций. Перспективы грандиозного прорыва с фланговым обходом всецело и одинаково зависели от темпа наступления союзников и от способности неприятеля споро организовать и выстроить новые оборонительные линии. Если Жоффр-Хейг желали достичь успеха не на путях изнурения, наступление должно было стать непрерывным, быстрым, с решением всех намеченных задач за два-три дня, не более того. Иначе вся огромная атака проваливалась, и на руках оставались одни лишь возможности для серии последовательных, когда-то и где-то успешных ударов, но плану грандиозного рывка приходил неизбежный конец.

Легко удостовериться, что на деле союзники рассчитывали именно на быстрый и решительный результат. Использование Хейгом артиллерии красноречиво говорит о его амбициях. Вместо сосредоточенного огня по первой линии германской обороны, британская артиллерия била по распределённым целям – по второй и следующим линиям, по сильным позициям в дальнем тылу; отсюда совершенно выясняются надежды Хейга на прорыв ко всем этим рубежам за один день или два дня боёв. Кроме того, расположение британской и французской кавалерий в непосредственной близости к линии фронта неоспоримо открывает нам мысли и ожидания союзнических командований.

{1} Командование сэра Дугласа Хейга, стр. 93.

{2} Там же.

В семь часов утра 1 июля британские и французские армии поднялись из траншей; солдаты в стальных шлемах, газовых масках, со всеми новейшими аппаратами войны – миномётами, бомбами, пулемётами – тяжёлыми и лёгкими – и, сопровождаемые артиллерийской поддержкой, пошли на врага по фронту в 45 километров. В бой сразу же вступили четырнадцать британских и пять французских дивизий.{1} К югу от Соммы, на французском участке германцы оказались совершенно застигнуты врасплох. Они не верили в серьёзное наступление французов после верденской экзекуции и ожидали одних только демонстраций. Немцы не были готовы и французы – к несчастью и без нужды немногочисленные – захватили и одолели врага по всей первой линии траншей.

Судьбы британцев сложились иначе. Они вышли на полностью подготовленного неприятеля. Семидневная бомбардировка совершенно не оправдала ожиданий. Защитники с пулемётами успешно уцелели под обстрелом в глубоких норах и теперь, со смертельным эффектом, являлись из-под земли в самый момент атаки и даже посреди захлестнувшей германские траншеи первой волны наступления. Британцам повсеместно удалось пересечь немецкую линию, но дальнейшее наступление застопорилось повсюду кроме правого фланга. Три английские дивизии правого крыла заняли Монтобан, Мамец и кусок территории в 4 ½ мили шириной и 1 ½ мили в глубину, тем самым отрезав Фрикур на юге. К северу от этой деревни, 21-й дивизии удалось продвинуться на милю. Но защитники чуть ли ни полностью отрезанного Фрикура не оставили сопротивления и штурм провалился. Ещё севернее, две дивизии Третьей армии прошли на тысячу ярдов, но потерпели поражение в многочисленных попытках овладеть городками ла-Буассель и Овийе что на длинном отроге возвышенности Позьер. К темноте союзники добились на этом участке двух вклинений во вражеские позиции. Атака трёх дивизий X корпуса разбилась о мощные укрепления высоты и отрога Типваль. Удалось захватить два сильнейших редута, «Лейпциг» и «Швабен», но в целом атака на Типваль провалилась и «Швабен» пришлось за тем отдать. На крайнем левом фланге – напротив Бомон-Амель – VIII корпус подошёл к передовой германской линии и был отброшен в собственные траншеи. Вспомогательная атака Третьей армии против Гомкура полностью провалилась; долгая бомбардировка осталась для германской обороны без серьёзных последствий.

См. карту.

Теперь уйдём с командных высот и посмотрим на дело изнутри обычной дивизии. 8-я дивизия с тремя бригадами первой линии атаковала отрог Овийе: центральная бригада шла по гребню, две другие двигались по низинам, по обе стороны высоты. Обе низины простреливались анфиладным огнём германцев с позиций у ла-Буасселя и перед Типвалем. Трём британским бригадам противостоял 180-й пехотный немецкий полк с двумя батальонами на передовых укреплениях и третьим батальоном в резерве, к северу от Позьер. После подхода резервного батальона, десять германских рот – примерно 1 800 бойцов – противостояли трём английским бригадам 8-й дивизии, всего 8 500 штыков.

В 7:30 британская артиллерия перенесла вперёд заградительный огонь. Траншейные миномёты умолкли, и передовые батальоны трёх бригад поднялись из окопов, каждый батальон занял фронт в 400 ярдов. По всей линии германцев немедленно начался жесточайший пулемётный огонь, особенно плотный у ла-Буасселя и Овийе; немецкие батареи за Овийе тотчас установили огневой вал на ничейной земле, вдоль британской передовой и ходов сообщения. Дадим слово германскому очевидцу.

Все мы поняли артиллерийскую подготовку как прелюдию к наступлению пехоты. Люди оставались в укрытиях при полной готовности – винтовка в руках, гранаты на поясе – и слушали, как огневой вал перемещается от передовой к задним укреплениям. Было очень важно не потерять ни секунды и занять позиции до подхода британской пехоты – они должны были наступать сразу же за артиллерийским заградительным огнём. В поднятые из входа в укрытие длинные траншейные перископы были видны скопления стальных шлемов за передовыми брустверами англичан – их штурмовые отряды стояли наготове. В 7:30 снарядный ливень стих так же внезапно, как и начался. Тогда наши люди принялись вылезать по крутому тоннелю наружу и занимать позиции в окрестных снарядных воронках – поодиночке или парами. Пулемёты извлекли из-под земли и спешно установили на позиции; пулемётные команды тащили по ступенькам тяжёлые коробки с патронами. Быстро образовалась стрелковая линия. Тем временем от вражеских окопов уже надвигались широкие ряды английской пехоты. Первая шеренга растянулась направо и налево до самых пределов зрения. За ней быстро двигались вторая, третья и четвёртая пехотные цепи. Солдаты шли лёгким шагом, словно не ожидая встретить живых на нашей передовой… Первая шеренга, предшествуемая тонкой цепочкой стрелков и гранатомётчиков прошла полпути по ничейной земле. «Приготовится» - пронеслось по фронту, от воронки к воронке; из снарядных кратеров показались головы - бойцы выбирали позиции с наилучшим обзором и закрепляли для стрельбы пулемёты. Через несколько минут, когда первая линия англичан подошла на 100 ярдов, по всей линии воронок затрещали пулемёты и загремели винтовочные выстрелы. Какие-то стрелки встали на колени для лучшего прицеливания среди изрытого грунта, а некоторые, в горячке боя, забыв о всякой осторожности, встали в полный рост перед неприятельским строем. Сигнал артиллерии – красные ракеты – взлетели в голубое небо и германские батареи на задних позициях тотчас принялись за дело – массы снарядов взвихривали воздух и рвались среди наступающих цепей. Люди выкашивались целыми делянками, тесные порядки задних шеренг расстраивались на глазах. Наступающие массы быстро таяли под потоками снарядов и пуль. По всей линии люди вскидывали в воздух руки и падали, уже недвижимые; тяжело раненные корчились в агонии; имеющие силы ползли за укрытием к ближайшей воронке. Но британскому солдату не откажешь в храбрости – раз взявшись за дело, он нелегко отворачивает назад. Длинные линии, сильно потрясённые и со многими брешами ускорили движение вперёд. Теперь они шли не лёгким шагом, но выигрывали дистанцию короткими, петляющими рывками. Через несколько минут передовые продвинулись к траншеям на расстояние броска; некоторые из нас продолжали стрельбу в упор, другие закидывали англичан гранатами. Британские метальщики ответили своими ручными бомбами, вражеская пехота ударила в штыки. Поднялся неописуемый шум. Выкрики приказов, пронзительное – с каждым продвижением - британское «ура» перекрывали яростную, неумолчную винтовочно-пулемётную стрельбу и сильный гром артиллерийских выстрелов и снарядных разрывов. Ко всему этому добавляли стоны и вой раненых, крики о помощи, последние хрипы умирающих людей. Снова и снова широкие цепи английской пехоты разбивались о германскую оборону подобно прибою – они набегали и уходили назад. Атака была удивительным зрелищем беспримерных геройства, неустрашимости и упорства обеих сторон. {1}

В некоторых пунктах уцелевшие под жестоким огнём британцы ворвались в немецкие траншеи. Но сил уже не хватало; к девяти вечера, выжившие и уцелевшие бойцы, либо отошли назад, к собственной передовой, либо спрятались в воронки ничейной земли, либо – отрезанные, в безнадёжном положении, - сами оказались обороняющейся стороной в захваченных германских укреплениях.

{1} Герстер, Швабен и Анкр.

Дивизионное командование немедленно приказало возобновить атаку. Но бригадиры рапортовали, что не имеют более солдат для дела. Штаб III корпуса выслал свежую бригаду, но она не успела разделить судьбу остальных – ко времени подхода, всякие признаки борьбы в немецких траншеях прекратились: оставшихся там британцев явно перебили, и возобновление атаки было командованием отменено.

В итоге, за два с небольшим часа дивизия потеряла 218 офицеров из 300 и 5 274 прочих чинов из 8 500 на начало атаки. К вечеру 1 июля, 180-й германский пехотный полк полностью вернул себе траншейную линию. После дневного боя, полк недосчитался 8 офицеров и 273 солдат – убитых, раненых, пропавших. Атаку англичан отбили два батальона из трёх. Помощь резервного батальона оказалась ненужной.

Ночь опустилась на грохочущее поле боя. Британцы потеряли 60 000 бойцов убитыми, ранеными пленёнными. История английской армии не знала дотоле подобных потерь, такого кровопускания в однодневном бою. Смерть, плен, увечья выпали каждому второму из всех поднявшихся в атаку пехотинцев. В утешение мы заняли несколько территории, захватили 4 000 пленных и дюжину пушек. Полковник Борастон имел достаточно смелости написать:

События 1 июля … подтвердили выводы британского командования и в очень многом доказали правильный выбор нами тактических методов.{1}

Цензура скрыла подлинный размер катастрофы; значение 1 июля затмилось чередой последовавших событий: бои возобновились, но шли теперь куда как меньшими силами, всего лишь четырьмя дивизиями. Потрёпанные дивизии левого крыла передали под начало генералу Гофу – до сих пор соединение Гофа называлось «Резервным корпусом» и из него предполагалось подавать на фронт свежие дивизии; теперь Резервный корпус переименовали в Резервную армию с задачей «медленного и методичного нажима» на врага. С этого времени битва свелась к череде второстепенных операций на сравнительно небольшом фронте. Но потери сторон в этой фазе сражения оказались сопоставимы – причиной тому стали многие и яростные контратаки германцев.

{1} Командование сэра Дугласа Хейга, стр. 93.

После пятидневных боёв (Хейг пишет это со скрупулёзной аккуратностью) {1} на более чем шестимильном фронте… наши войска захватили всю первую и сильнейшую линию обороны неприятеля… Мы потеснили врага более чем на милю и заняли четыре тщательно укреплённых деревни.

За одни только эти приобретения мы отдали сто тысяч лучших бойцов. Сражение продолжалось. Теперь артиллерия разносила в пыль и щепу деревни и леса; каждый бросок приносил союзникам ничтожный участок, без всякого стратегического результата. 14 июля атака на Базентен-ле-Гран по утренней заре привела к местному успеху. Тогда весь мир узнал, что эскадрону 7-го драгунского полка удалось пройти до Хай Вуд в конном строю; назавтра им, впрочем, пришлось отойти.

Вторая линия обороны (пишет сэр Дуглас) {2} была захвачена на трёхмильном фронте. Мы оттеснили противника более чем на милю. … В упорных боях вырвали у неприятеля ещё четыре укреплённых деревни, три рощи, передовые отряды добрались до третьей вражеской линии.

К несчастью, неприятель «успел отрыть и обнести проволокой множество новых траншей, по линии фронта и позади существующих рубежей. Германцы подтянули свежие войска, застать противника врасплох не было возможности. Перед нами встала задача исключительной сложности. … Ко всему прочему добавила и неблагоприятная погода» {3}

Загодя подготовленные для битвы дивизии одна за другой шли в огонь, разбивались об оборону, приходили в расстройство, обескровливались; выжившие отправлялись в траншеи спокойных участков фронта на смену свежим пока частям – и последние уходили с тихих секторов в геену. Только 20 июля битва вновь расширилась до значительного размера. Этим днём и в два последовавших дня на фронте Позьер-Фукокур шла атака семнадцати английских и французских дивизий. Потери, в особенности у британцев, снова оказались очень тяжелы. В среднем, по всему фронту, союзники отвоевали лишь несколько сот ярдов земли.

Схватка опять захлебнулась в крови, но локальные атаки возобновлялись с каждой подачей на фронт двух-трёх дивизий и прерывались на время после их истребления.

{1} Командование сэра Дугласа Хейга, стр. 27.

Там же, стр. 31-31

Там же, стр 33

К концу июля нам удалось пройти на две с половиной мили вперёд - при том, что глубина самого фронта не превышала двух миль – оплатив это достижение жизнями и здоровьем 171 000 {1} британских солдат. Мы захватили 11 400 пленных, но в руки к германцам попали вдвое больше англичан – многие уже мёртвыми, после страшных мук на ничейной земле, где предоставить помощь не мог никто - ни свои, ни чужие.

Сражения под Верденом и на Сомме устроены одинаковым образом. Выбрали поле боя. Кругом установили ряды – сдвоенные, строенные, счетверённые – огромных орудий. Для их прокорма из тыла протянули рельсовые пути и накопили горы снарядов. Работа заняла месяцы. Вокруг поля грядущего сражения замкнулось кольцо из тысяч орудий всех возможных калибров, по центру простёрлось специально подготовленное ристалище - обширное овальное пространство. Затем на арену ужасного цирка пошли дивизии всех армий – поочерёдно, под неумолчный град окрестной артиллерии – как будто бы в помол, под зубья шестерней ровно работающего механизма.

Пушки били месяц за месяцем, без перебоя и с равно предельной силой; месяц за месяцем храбрые дивизии, ряды героических солдат обращались через арену и дробились в труху. Затем пришла зима, полили дожди, бойцы вязли в грязи, покров тумана застил зоркие глаза канониров. Арена – как то случалось и в Колизее, в младенческие римские времена – заполнилась водой. Рыхлый, искрошенный взрывами грунт стал обширным морем кровавой грязи, и море это колыхалось под миллионами снарядов, от движений тысяч механизмов, судорог сотен тысяч людей. Но сражение не утихало. Безжалостные шестерни не замедлили хода. Аудитория цирка - пушки вокруг арены – неумолчно ревели. В конце концов, грязь обездвижила людей; они не могли более ходить, но лишь барахтались, копошились в вязкой субстанции. Их пища, их боеприпасы с трудом просачивались к арене по разбитым и забитым железным дорогам.

Со временем обороняющиеся и атакующие оказались в одинаковом положении. Траншеи обвалились, проволоку разнесло в клочки. Сражение постепенно оборачивалось схватками среди усеянной кратерами пустыни. Потери неприятеля росли с каждой неделей. 25 сентября и в последовавшие затем дни сражение опять разрослось до большой операции; 13 ноября прошли масштабная атака вдоль притока Анкра и замечательный штурм Бомон-Амеля.

Почти всё время сражения, германцы действовали много меньшими силами, нежели атакующие британцы, но никогда после солдаты и офицеры противника не претерпевали так, как на Сомме.

{1} То есть 196 000 за вычетом 25 000 на спокойных участках. «Военные усилия», Помесячные сведения, стр. 253 и сл.

27-я дивизия, одна из лучших в германской армии, обороняла тогда Гиймон. В истории дивизии говориться:

Безусловно, мы никогда не испытывали подобного (как на Сомме) напряжения. Пережитое превзошло все предыдущие испытания. Огонь врага ни разу не умолк и на час. Снаряды падали днём и ночью, они ложились по линии обороны и пробивали опасные бреши в ряду защитников; они разрывались на коммуникациях и делали всякую попытку движения к фронту смертельно опасным делом; они падали на задние траншеи, артиллерийские позиции, убивали людей и истребляли материалы в невиданном и негаданном размере; они постоянно долетали даже и до батальонов на отдыхе, в далёком тылу с весьма болезненными потерями и наша артиллерия оказалась бессильна ответить.

И снова:

В 1916 году на Сомме мы выказывали уже никогда непревзойдённый героизм, хотя дивизия отличалась и после, вплоть до конца войны… у людей 1918 года не нашлось ни характера, ни ожесточения, ни самопожертвования предшественников. {1}

По мере того как атакующие набирались опыта, система подземных укрытий оборачивалась против самих германцев. «Войска Антанты – пишет Людендорф {2} – вгрызались всё глубже и глубже. Мы несли тяжёлый урон в людях и материалах. Но всё это время линии оставались прочно укреплены. Люди уходили в убежища и подвалы от вражеского артиллерийского огня. Неприятель подходил за огневым валом и врывался в траншеи и деревни до того, как наши бойцы успевали выйти наружу. В итоге враг постоянно захватывал пленных. Солдаты изнемогали от сильнейших морального и физического напряжения, дивизия могла оставаться на фронте лишь несколько дней кряду. … Число боеготовых дивизий сокращалось… подразделения безнадёжно перемешивались, боеприпасов оставалось всё меньше. … Положение на западном фронте оборачивалось тревожнее, чем предполагалось. Но я в те дни не распознал истинного значения событий, и это обернулось к лучшему – при полном понимании, я никогда не решился бы на важное решение: не отважился бы отобрать у тяжко сражающегося западного фронта дивизии для востока, чтобы перехватить там инициативу и нанести Румынии смертельный удар».

{1} «27-я пехотная дивизия в мировой войне.»

{2} Мои военные мемуары, с 244

В сентябре крепнущее чувство превосходства над противником и настоятельное желание решить дело любой ценой привели к крайне неразумной демонстрации – враг увидел секретные гусеничные машины. Ещё в январе первая из них маневрировала перед королём, Китченером и несколькими высокими начальниками в Хэтфилд Парке. Китченер выказал скепсис, но новинка весьма заинтересовала Ллойд-Джорджа и британскую ставку. Первые пятьдесят машин изготовили в великой секретности, под умышленно выбранным, нарочито обманчивым именем «танки» и в самом начале Соммы отправили на французский фронт для экспериментов и обучения экипажей. Когда выяснилось, что машины с лёгкостью пересекают траншеи и сминают заграждения, специально выстроенные за британской линией, руководящие умы армии вполне постигли замысел танка. Вялый до сих пор штаб немедленно пожелал пустить гусеничные устройства в бой. С другой стороны, Ллойд-Джордж считал, что танков пока очень немного и применять их преждевременно. Он уведомил меня о разгоревшейся дискуссии. Удивительное желание военных испробовать машины в малом количестве, свести их работу к вспомогательному, нерешительному делу и тем открыть величайший секрет врагу настолько потрясло меня, что я решился обратиться к Асквиту, хотя и оппонировал ему тогда самым жёстким образом. После встречи мне показалось, что я смог переубедить главу Кабинета - Асквит принял меня по-дружески и выслушал со вниманием. Если это было и так, премьер-министр не продолжил свои мысли никаким волевым действием; 15 сентября первые танки названные в коммюнике «большие бронированные автомобили» пошли в атаку на участке Четвёртой армии, между лощиной Комбля и Мартинпюиш.

За несколько месяцев до этого, полковник Суинтон – в то время он занимался организацией Танкового корпуса – написал меморандум с настоятельными правилами применения боевых машин: возможно большее число танков должны возглавить атаку, за ними тотчас выходят крупные силы пехоты. Но мнением Суинтона пренебрегли.

Все наличные машины распределили по две и по три против особо сильных пунктов неприятеля или для каких-то специальных задач. Танки выступили как простой довесок к пехоте. Из всех 59 танков во Франции, 49 подошли к полю боя; 35 вышли на исходные рубежи и 31 пересекли линию германских траншей. Машины страдали множеством детских болезней, шли под управлением необученных экипажей, но немедленно показали себя новым фактором военного дела. Когда пехота залегла перед пулемётами и проволокой напротив Флера, один-единственный танк смог пересечь немецкую линию, немедленно прошёл позади и вдоль неприятельской траншеи и вынудил к сдаче 300 её защитников – безо всякого для машины ущерба. Лишь 9 танков справились со всеми трудностями и наступали в голове пехоты. Когда машинам удавалось дойти до цели, одного их вида оказывалось достаточно – устрашённые германцы убегали или сдавались в плен. Через десять дней, 25 сентября один танк-«самка» в сопровождении двух пехотных рот вычистил 1 500 ярдов Опоясывающей Траншеи, убил и ранил множество бойцов неприятеля, захватил в плен 8 немецких офицеров и 362 вражеских солдата; потери англичан составили всего только 5 человек. Сравните этот эпизод с описанной выше бойней на участке 8-й дивизии. И в то же время мы безрассудно открыли врагу военную тайну – средство, потрясшее мир при должном использовании в 1917 году - и сделали это ради микроскопического успеха, к пущему образованию профессионально-военных голов. К великому счастью, Провидение затуманило взоры германских генштабистов, застило даже и глаз проницательного Людендорфа и скрыло от врага истинное значение происшествия. Немцы, подобным же образом, раскрыли нам секретные планы на Ипре, в 1915 году: тогда они использовали ядовитый газ в малом масштабе и без достаточных резервов для эксплуатации успеха с той, впрочем, разницей что мы не оставили урок без внимания.

Весь месяц июль общественность и Кабинет пребывали в уверенности, что германские потери на Сомме куда как больше наших собственных. Таблица потерь в одной из предшествующих глав - «Кровавое состязание» - демонстрирует всю ложность этого впечатления. В то время, разведывательный отдел Ставки скверно информировал Хейга.{1} Искушение обрадовать высокопоставленного шефа приятными новостями – обычнейшая подоплёка ошибочной политики и оптимизм лидера, ответственного за жизненно важные решения, подчас и далеко расходится с ужасными фактами.

Ретроспективный взгляд не позволяет упрекнуть за Сомму сэра Дугласа Хейга. Буддисты веруют, что с прекращением каждой жизни начинается новая, и путь дальнейшего бытия зависит от грехов и добродетелей жизни предшествующей. Трагедия 1916 года выросла из событий 1915-го. В тот год, неспособность союзнических правительств одолеть Турцию и объединить Балканы против Центральных держав не оставила нам благоприятных способов сражаться. Муки союзника под Верденом вынудили англичан к действиям во Франции – к поспешной контратаке, когда новые армии - особенно возросшая в огромной степени артиллерия - не получили должной подготовки и не умели предотвратить тяжелейшие потери среди атакующих войск.

{1} Отсылаю читателя к несокращённому изданию этих мемуаров («Мировой кризис», 1916-1918, том 1) где приведён текст меморандума с моими взглядами на истинное положение дел; документ был написан во время сражения на Сомме и сэр Фредерик Смит – в дальнейшем лорд Биркенхед – распространил его среди членов Кабинета. Я ссылаюсь на этот меморандум в подтверждение изложенного здесь ретроспективного взгляда на вопрос – я не виню командиров в свете известных сегодня фактов, хотя и обвинял их – по недостатку знания - в упомянутом документе, составленном во время событий.

Танки только родились и были пока редки. Для организации одновременных отвлекающих атак по линии фронта не хватало наличных ресурсов, и противник не мог до последнего момента заблуждаться в истинном направлении удара. Неизбежные приготовления столь же неизбежно устраняли с поля боя фактор внезапности. И вместе с тем, командование не могло игнорировать призыва к наступлению, к атаке немедленной, без промедлений. Если бы в 1915 году Дуглас Хейг имел должную власть, он – как и прочие командиры западного фронта – воспротивился бы планам широкого обводящего движения по юго-востоку Европы – реальное тогда дело, единственно возможный путь к решительным результатам в 1916 году. Вдобавок, Хейг был уверен и даже убеждён в том, что сможет прорвать германский фронт на Сомме. Но если бы сэр Дуглас воспротивился плану сражения и даже если бы он противился наступлению с упрямым упорством собственных атак на соммские линии – Хейг всё равно не смог бы остаться в бездействии. Неодолимые силы водили вождями и все покорно шли за колесницей судьбы.

Так или иначе, но весь 1916 год на западном фронте стал беспорядочной бойней; в итоге, если сопоставить союзнические силы в конце кампании с немецкими в её начале, французы и британцы оказываются слабее. И в то же время, линия фронта не претерпела заметных изменений и никаких стратегических результатов – кроме освобождения Вердена, с равным облегчением для германцев и французов – достигнуть не удалось. Противник неразумно атаковал Верден, но более чем компенсировал свои ошибки числом французских потерь и почти уравновесил стратегический баланс за счёт истощения героической французской обороны. Германцам не удалось взять Верден, но потерю престижа вполне восполнили успех на другом театре и прочная оборона на Сомме.

Но горькое это заключение – пусть даже потомки взыщут с истории строже нашего – никак не пятнает истинную славу британской армии. Это была молодая армия, но лучшая из всех от начала военной английской истории; она собиралась под пушечными громами и под знамёна пришли одни только добровольцы: конечно, из любви к отечеству; несомненно, из-за повсеместного убеждения – военщина, имперская тирания посягают теперь на общественные свободы; они жертвовали - увы, бесплодно, безрезультатно; они жестоко претерпевали – увы, к пущему урону. Они выходили из траншей в грязь и топь; они ступали по мертвецам на кратерных полях; они – сознательно и гордо - шли между вспышек, разрывов, в грохоте заградительного огня, на смертельный пулемётный ливень; они вцеплялись в глотки самых ужасных в Европе солдат, терзали их, беспощадно отбрасывали прочь, назад. Можно корить командиров за трату двух или даже десяти жизней на одну немецкую, но для сражавшихся войск не найдётся упрёка. Ни одна атака – пусть безнадёжная, пусть губительная - не остужала их пыла. Ни одно кровопролитие – пусть и самое истребительное – не отвращало их впредь от исполнения боевых обязанностей. Но при любых телесных претерпеваниях – пусть даже и самых жестоких – офицеры оставались при доверии и послушании солдат. Сами командиры страдали наравне с подчинёнными, но коренным свойством этих людей было сознание высокого долга и они исполняли его на пределе возможностей. На Сомме похоронены Новые армии Китченера. Там лежит цвет Британии, самые её благородные мужи; военная труба, зов Англии, и, как мы надеемся, – зов всего человечества - застала их за обычными, мирными трудами дня, они стянулись под цвета из самых дальних уголков империи и полегли навсегда в 1916 году. Непобеждённые никем кроме смерти и поборовшие саму смерть, они оставили потомкам великий пример беспримесной, чистой человеческой добродетели и почитание, восхищение, признательность граждан нашего острова пребудут с ними, пока английский люд живёт среди прочих народов земных.