МИРОВОЙ КРИЗИС
1911 – 1918.
Уинстон С. Черчилль.
Сокращённое и пересмотренное издание
С дополнительной главой о сражении при Марне.
Книга 2. “1915”. Переведено Crusoe (crusoe.livejournal.com), 2007 – 2008г, с издания:
“The World Crisis, 1911-1918” (Paperback) by Winston Churchill (Author), Martin Gilbert (Introduction). Free Press, Published by Simon & Shuster New York
ISBN-13: 978-0-7432-8343-4
ISBN-10: 0-7432-8343-0
Часть вторая
Всем, кто дерзает.
Оглавление.
Глава 19. Происхождение танков и дымов.
Глава 21. Бой у Доггер-банки, 24 января.
Глава 21. Переоценка и окончательное решение.
Глава 22. Генезис армейской атаки.
Глава 24. Падение внешних портов и второе предложение Греции.
Глава 26. Восемнадцатое марта.
Глава 27. Адмирал де Робек меняет план.
Глава 28. Первое поражение германских субмарин.
Глава 29. Растущие неудовольствия.
Глава 30. Битва на пляжах. 25 апреля 1915 года.
Глава 32. Падение правительства.
Глава 37. Итоги и последствия 1915 года.
1915 году выпало стать несчастнейшим для союзников и всего мира. Ошибки этого года не дали удержать пожар в контролируемых – пусть и обширных – пределах, огонь забушевал и не утих, пока не пожрал сам себя. Поток событий перехлестнул все разумные границы. Власти и люди задвигались под ритм трагедии, смирились с необходимостью безжалостного насилия, человечество заковыляло через времена избиения и всё большего расточительства. За время Великой войны каркас мирового общежития пострадал более чем за всё предыдущее столетие, и понесённые обществом увечья вполне могли бы умертвить цивилизацию. Но ещё в январе 1915 года можно было уйти от ужасного развития дел. Некоторое время будущее оставалось в руках человека. Победа в 1915 году – справедливая, плодоносная, своевременная – могла бы уберечь мир от истощения, народы от краха, империи от распада, Европу от разрушения.
Но не случилось. Человечество не одолело рукотворное несчастье кратчайшим путём. Гордыня оказалась повсеместно посрамлена, никто не получил удовлетворения. Знаменательные достижения не увенчались блистательным миром. Жертвы войны остались неоплаченными. Цена победы чуть ли не уравняла её с поражением. Победители не получили даже гарантий будущей безопасности. Слова: «За великим словом “Мир» наступит тишина»[1] не сбылись. Вслед за содроганиями борьбы пришло бесплодное, беспорядочное время. Благородные надежды, высокое товарищество, стремление к славе привели все без исключения народы к разочарованию, отрезвлению, прострации. Страдания и истощение стреножили боевой порыв, поражение привело к краху, пушки замолчали, но ненависть не нашла удовлетворения, а спор – разрешения. Самая сокрушительная за всю мировую историю победа вооруженной силы не смогла решить европейскую проблему и устранить саму причину войны.
К началу нового года великие западные соперники оказались в глухом тупике, на море и на суше. Германский флот укрылся в гаванях, и британское Адмиралтейство не видело способа вытащить его из-за укреплений. Сплошные линии траншей протянулись от Альп до моря, возможностей для манёвра не осталось. Адмиралы надеялись на блокаду, генералы обратились к войне на истощение и средству пострашнее: к попыткам прорвать вражескую оборону. Ни одна из войн прошлого не могла и отдалённо сравниться с борьбой на малоподвижном, сплошном фронте. Бастионы длиной в 350 миль под неусыпной защитой миллионов людей и тысяч орудий простёрлись от границы Швейцарии до Северного моря. В октябре и ноябре, когда оборонительные линии были ещё тонки и слабы, германцы попытались прорвать фронт, но потерпели поражение и понесли тяжёлый урон. Тогда французскому и британскому командованию представился случай воочию убедиться в силе колючей проволоки и пулемётов в траншеях.
Более сорока лет назад, жестокий огонь современного оружия упразднил фронтальную атаку. Во франко-прусской войне, германцы одерживали великие победы обходом того или иного неприятельского фланга значительными силами. Победители в русско-японской войне неуклонно использовали тот же метод. Куроки при Ляояне окружил левый русский фланг; армия генерала Ноги была переброшена от Порт-Артура к Мукдену специально, чтобы обойти неприятеля справа. Фронтальная атака обойдётся задорого и, скорее всего, провалится без одновременного флангового манёвра – таким было общее мнение. Но теперь на фронтах Франции и Фландрии в первый раз за всю писаную историю войн просто не оказалось флангов. Старейший из военных манёвров стал невозможен. Нейтральная территория и солёная вода пресекли дальнейшее распространение боевых линий. Огромные армии стояли вплотную друг к другу и обменивались свирепыми взглядами без всякого представления о том, что делать дальше.
В наступивших обстоятельствах, высшее командование Франции обратилось и увлекло британского союзника к безнадёжному, отвергнутому прошлым, горьким опытом средству – фронтальной атаке. Мало того, что со времён русско-японской войны сила огнестрельного оружия удвоилась, утроилась и росла с каждым днём: на поле боя появилась колючая проволока, а вместе с ней пришла необходимость уничтожать заграждения предварительными и долгими бомбардировками; всякий шанс на внезапность исчез. Армии того времени не могли успешно наступать во Франции – центр прорвать невозможно, флангов для обхода нет. Военное искусство зашло в тупик и не давало ответа; военачальники и генеральные штабы вопреки всему их опыту и знаниям не имели никакого плана действий кроме одной лишь лобовой атаки. Единственной стратегией осталась стратегия измора.
Нет войны кровопролитнее, чем война на истощение. Нет плана бесплоднее, нежели план фронтальной атаки. Но военные авторитеты Франции и Британии остановились именно на этих методах и три последовавших года расточали цвет наций в ужасных попытках. Более того, бремя тупой бойни на обескровливание легло на противников разной тяжестью. Англо-французские наступления 1915, 1916 и 1917 годов – каждое и, несомненно, в совокупности – обошлись оборонявшимся германцам куда как дешевле чем союзникам. Жизнь не менялась на жизнь. На каждого убитого врага неизменно приходилось по два, а то и по три союзнических солдата. Страшные калькуляции показывали, что для завершения дела Франции и Британии придётся покрыть недостачу несколькими миллионами дополнительных душ. Пылкое и героическое население сполна оплатило доктрины военных специалистов. Будущие поколения сочтут это ужасным и даже невероятным делом.
Это история мук, увечий и смерти миллионов людей, история заклания наилучших, образцово доблестных сынов целого поколения. Наш мир, сегодняшний мир изломан и искажён в череде прошедших, ужасных событий. Но всё это время мы могли уйти от бойни и сократить срок истязаний - пути к тому оставались открыты. В некоторых районах мира фланги врага можно было обойти; существовали и особые устройства для прорыва фронта. Использование наличных возможностей принесло бы целительный результат без нужды пренебрегать принципами военного дела: достаточно было осмыслить эти принципы и применить их к текущим обстоятельствам.
Войны выигрываются кровью и манёвром. Знаменитые полководцы более полагались на манёвр, чем на кровопролитие. Теория, ставящая во главу угла «войну на изнурение» противоречит фактам из истории человечества; великие капитаны прошлого отвергли бы это умозрение. Чуть ли не все образцовые баталии – с них начиналось восхождение государств, они приносили славу командирам – были маневренными сражениями и враг, зачастую, обнаруживал, что побеждён новым приёмом или новым оружием, каким-то невиданным, быстрым, нежданным выпадом или хитростью, в то время как победитель обошёлся небольшими потерями. Великий командир опирается не только на логику, воображение и изрядный здравый смысл, он должен быть в каком-то смысле обманщиком, ловким на зловещие проделки и дурачить врага с тем же искусством, что и бить его. Военная профессия заслужила высокий почёт благодаря командирам со счастливым даром одерживать победы и сохранять солдатскую кровь. Военачальник, способный на один лишь безотрадный размен с итоговым подсчётом голов пользуется куда как меньшим пиететом.
Искусство войны насчитывает много видов манёвра, но далеко не все они применяются на самом поле боя. Манёвр - не только движение против фланга или тыла. Расчёт времени, дипломатия, механические устройства, психология – все эти манёвры удалёны от места сражения, но зачастую и самым решительным образом влияют на его исход; цель любого из них – уйти от бойни и прийти к решению наилегчайшим образом. Для незашоренного взора разницы между стратегией и политикой нет. С некоторой высоты видно, что истинная политика и стратегия суть одно и то же. Политический манёвр вовлекает в войну союзника – польза, равная крупной победе после удачного боевого манёвра. Может оказаться, что унять или устрашить пока ещё нейтральную, но опасно неустойчивую державу не менее полезно, чем выиграть важный стратегический пункт умелым маневрированием. В начале войны нам мучительно не хватало общего совета, некоторой палаты взаимных расчётов, где разнородные союзнические ценности могли бы быть взвешены и обменены. В январе 1915 года общая и основательная конференция гражданских и военных лидеров Антанты могла бы предотвратить безмерные несчастья. Одна лишь переписка никогда ничего не решала. Властные персоны должны были собраться и выстроить совместные планы. Вместо этого, каждый из союзников старался держать собственный курс, предоставляя соратникам полную или не очень информацию о своих действиях. Армии и флоты каждой из держав жили отдельной боевой жизнью. Союзники тянули воз войны в разные стороны. Но война едина, она неделима между французами, русскими и британцами, между сушей, морем и воздухом, между вершителями битв и строителями союзов, между тружениками фронта и тыла, между пропагандистами и техниками. Единое поле, место приложения всех сил и усилий военного времени обернулось чересполосицей. Понадобились годы жестоких уроков пока мы, пусть и не в полной мере, но научились коллегиально изучать обстановку, вместе размышлять, солидарно отдавать приказы и дружно действовать. Нельзя приписывать людям Начала разумение людей Конца. Им предстояло всему научиться и всё выстрадать. Но пока одни медленно учились, совсем другие долго страдали.
На западе дело зашло в полный тупик и в то же самое время события на востоке приняли жесточайший оборот. Оглянемся ненадолго назад.
В августе 1914 года выяснилось, что чуть ли не восемьдесят процентов всех наличных германских сил брошены против Франции, а на востоке, у русских границ осталась лишь горсточка вражеских дивизий. Пришли большие упования: слабый восточный заслон можно смести или принудить к отходу, Германия открыта для продолжительного наступления со стороны России. В самыё чёрные, домарнские дни, когда приходилось считаться с возможной потерей Парижа и безнадёжным сопротивлением по линии Луары мы тешили себя надеждой на русский каток, воображали, как массы солдат царя катятся к Данцигу, Бреслау, к сердцу германской империи. Мы полагали, что постоянно нарастающее давление с востока облегчит наше положение и вынудит германцев отвести армии с западного фронта на защиту фатерлянда. Мы видели, как в первые же две военные недели верный обязательствам царь мужественного народа бросил храбрые русские армии в стремительное наступление на Восточную Пруссию. Мы знаем, что нервы германского командования не выдержали русского натиска и Мольтке, в самые дни марнского кризиса, отобрал от правого крыла немецких армий в Бельгии два армейских корпуса. Возможно, именно это и решило судьбу сражения на Марне и если дело обстоит так – будущие, более благодарные поколения воздадут должные почести русскому царю и его солдатам.
Но Россия оплатила великое достижение ужасной ценой. Как только армии столкнулись на востоке, дурному управлению многочисленных и храбрых русских войск пришлось состязаться с учёными военачальниками и германской дисциплиной. Двадцати кавалерийским и пехотным дивизиям Ренненкампфа, пятнадцати дивизиям Самсонова противостояли четырнадцать германских дивизий, но во главе маленькой, надёжной немецкой армии стояли непоколебимый Гинденбург и один генерал-майор, только что освободившийся после успешного захвата Льежа. Его имя пока не на слуху, но вскоре встанет рядом с именами великих полководцев прошлого. В страшных сражениях под Танненбергом (25-31 августа) и у Мазурских озёр (5-15 сентября) разбитая армия Самсонова потеряла 100 000 человек убитыми и пленными, а Ренненкампф был решительно поражён. Меньше чем за две недели Гинденбург и Людендорф расправились с двумя армиями, и каждая по отдельности была сильнее, чем их собственная: поразительное предприятие, удивительное дело - единственно разумным объяснением кажется измена в русских рядах. Но для нашего рассказа более важен результат, мы столкнулись с последствиями.
Русские армии начала войны, пока ещё полные сил и хорошо экипированные не могли состязаться с германцами, но совершенно превзошли разношёрстные войска Австро-Венгерской империи. В дни поражений на севере, при Танненберге и Мазурских озёрах, армии царя пошли в Галицию и замечательно победили в череде буйных схваток на обширных пространствах названных битвой при Лемберге. Успех в Галиции смягчил, затушевал и отчасти уравновесил несчастья на севере. Французская и британская печать раздули победу русских до такой степени, что катастрофа в Восточной Пруссии произвела на публику мало или вообще никакого впечатления. Гинденбург и Людендорф взяли в свои руки дело разгромленных австрийцев, занялись укреплением и реорганизацией союзного фронта. Началась зимняя война на востоке. Огромный фронт двигался туда и сюда в снегах и грязи, удача постоянно меняла хозяина, русские мужественно боролись с противником. Положение во Франции после Марны и великое движение к портам Канала в октябре и ноябре не дали германцам снять силы с запада для восточных дел. Первая комбинация Людендорфа против Варшавы, замышленная с обычной для него дерзостью, оказалась немцам не под силу. Великий князь Константин упрямо и умело отразил вражеский натиск, отход германцев пришёлся на неописуемое время польской зимы. Но здесь сказались высокие качества немецких солдат и командиров: германцам удалось пройти сквозь превосходящие силы неприятеля. Несколько раз войска Людендорфа оказывались чуть ли не в полном окружении, но непременно, решительно и в полном порядке вырывались из охвата. Русские продолжили теснить австрийцев. Ещё в ноябре 1914 года великий князь обдумывал прорыв к сердцу Германии через Силезию.
Затем положение самым ужасным образом переменилось. Россия начала войну с, приблизительно, 5 000 орудий и 5 000 000 снарядов. В первые три месяца боёв русские армии тратили около 45 000 снарядов в день. Собственные фабрики империи не могли дать войскам более 55 000 снарядов в месяц. К началу декабря 1914 от довоенного запаса осталось едва ли 300 000 снарядов – потребление одной-единственной недели. И в тот самый момент, когда русская армия более чем когда-либо нуждалась в артиллерийской поддержке, её пушки замолчали. Пришла и лютая нужда в винтовках. В жестоких, беспорядочных, непрерывных боях первых трёх месяцев, миллион из пяти с половиной миллионов винтовок были потеряны, захвачены или уничтожены. К концу года, Россия потеряла 1 350 000 солдат убитыми, ранеными или полонёнными. Казармы империи ломились от свежих новобранцев. 800 000 обученных призывников ждали отправки на фронт, но их нечем было вооружить. Все русские батареи умолкли; каждый батальон поредел на треть. Удовлетворительное снабжение снарядами невозможно было наладить раньше многих месяцев, ещё больше времени должна была занять фабрикация необходимого запаса винтовок, с учётом их суточного расхода, а пока русские армии - парализованные, с подрезанными крыльями - выжидали и претерпевали от мстительных врагов. Долгие месяцы - такие перспективы открылись для России и её союзников ещё до первого военного Рождества.
Британское правительство узнало об истинном положении дел в ноябре - декабре от своего агента при русском командовании – полковника Нокса, человека редкой проницательности. Генерал Сухомлинов, русский военный министр мог сколько угодно упорствовать в слепом или преступном оптимизме, а главный штаб в Петрограде - заявлять, что «скорость расходования боеприпасов не вызывает опасений» - так русские ответили на тревожные депеши Жоффра в конце сентября; великий князь трудился на поле боя и, вероятно, не ведал, что земля осыпается под его ногами, но ужасные тайны русской администрации не ушли от беспощадного, испытующего взора Нокса. Ясные и жестокие сообщения полковника открыли нам глаза, и его мрачные пророчества обрушились на нас в последние недели 1914 года.
Временами мы думали, что Россия не успеет перевооружиться и будет разбита на части. Западный фронт пребывал в тупике. Жоффр остановился на методе “откусывания» - "Je les grignote" и усадил штаб за планирование фронтальных атак с наступлением весны. Россия, с её неисчерпаемыми людскими и продовольственными запасами могла рухнуть совсем или развалиться на части а вслед за крахом России вся тевтонская мощь обрушивалась на изнемогающую Францию и на Британию с её неподготовленными армиями. В лучшем случае, нашему великому союзнику предстоял долгий период слабости, паралича, отступления.
Никто не способен измерить глубину разверзшейся перед нами пропасти. На востоке установился сплошной фронт, но это не были линии западного образца. Куда как большие расстояния, много худшие коммуникации. Малая глубина обороны с обеих сторон. Такой фронт могла смять или прорвать любая решительная атака и чем бы ответили русские, с их скудостью артиллерийских средств, ничтожно малым числом пулемётов, при всё возрастающей нехватке винтовок? Более того, в ноябре, когда положение войск царя критически отягчилось, когда у них закончилось боевое снаряжение всех видов, атака турецких армий вынудила Россию открыть новый фронт на Кавказе.
Но у России остался последний и главный ресурс – территория. Огромные размеры страны предоставляли почти неограниченные возможности для отхода. Благоразумное и своевременное отступление могло дать жизненно необходимую передышку. Теперь, как и в 1812 году, царским армиям предстояло спасаться от превосходящего неприятеля отходом к сердцу империи, увлечь агрессора в обширные пространства России, задержать его, дать мировой промышленности время для производства запасов и нового вооружения для русских войск. Ситуация, хотя и трагическая, не была неизбежно фатальной. Если бы воля России к борьбе не надломилась в грядущих испытаниях, если бы западным союзникам удалось вдохновить Петроград дарами победы и наладить сердечный, постоянный контакт, русская сила, без всяких сомнений, восстановилась бы к концу 1915 года.
Таковы основные факты, единственно определившие стратегию и политику 1915 года.
Огромные масштабы войны не меняют её сути. По существу, фронт Центральных держав от Северного до Эгейского моря с внешним продолжением до самого Суэцкого канала ничем не отличался от линии какой-нибудь маленькой армии – траншеи поперёк перешейка с опёртыми на воду флангами. Если ограничиться одним лишь французским театром, налицо полный тупик. Во Франции фронт германского нашествия не может быть ни прорван, ни обойдён. Но если обозреть весь театр войны и представить огромную схватку единой битвой - в которой участвует и морская сила Британии - то можно найти для союзников весьма перспективные пути обхода врага. Эти обходящие движения настолько огромны и сложны, что выливаются в отдельные, полнокровные войны, основаны на морской силе и требуют специальной дипломатической работы. Необходимые для них армии, сочли бы большими в любой другой войне.
Верховное командование Франции жаловалось на невозможность обойти врага в то время, когда немцы были в высшей степени уязвимы на обоих флангах. Три ярких факта военной ситуации начала 1915 года: во-первых, тупик на западе - главном и центральном театре; во-вторых, срочная необходимость выйти из тупика до поражения России; в-третьих, возможность провести комбинированную – морскую, наземную, политико-стратегическую - операцию значительных масштабов на любом из флангов и тем выйти из тупика.
Проведём предварительный и беглый осмотр положения на каждом из флангов линии фронта.
На северном фланге расположились группа малочисленных, но мужественных и развитых народов. Они отдавали должное немецкой мощи и были связаны с Германией многими узами, но не желали оказаться вассалами Берлина после немецкой победы, и страшились участи оккупированной Бельгии. Голландия, отмобилизованная и при полном вооружении, встала тревожной стражей на границах отечества. Дания, ворота на Балтику, оставалась практически беззащитной. Норвегия и Швеция опасались России не меньше Германии. Было бы неверно впутать любую из этих стран в войну, не предоставив защиты на море и на суше; речь могла идти лишь о союзе всех северных держав, и при таком условии Германия попадала в безнадёжное положение. Голландия располагала солидной армией, её острова предоставляли британскому флоту бесценные стратегические преимущества. Дания могла открыть морскую дверь на Балтику, а господство союзников на Балтийском море означало прямой контакт с Россией. Тогда Германия оказывалась в полной блокаде с постоянно открытым для русского вторжения северным побережьем.
Южный фланг оказывался даже перспективнее северного.[2]
Там располагалась героическая Сербия, дважды отбившая австрийское вторжение. Там простиралась Турция – слабая, разобщённая, дурно управляемая страна, запоздало объявившая войну союзникам. После недавней войны три воинственные державы Балкан – Греция, Сербия и Румыния питали ненависть к четвёртой – Болгарии, но все четыре остались естественными врагами Турции, Австрии и традиционными друзьями Британии. Помимо прочего, четвёрка стран располагала организованными армиями общим числом в 1 100 000 бойцов (Сербия 250 000, Греция 200 000, Болгария 300 000, Румыния 350 000) и, разумеется, куда как большими людскими запасами для войны. Они вырвали у Турции свободу после многовекового гнёта. Они могли расшириться лишь за счёт Австрии и Турции. В то время как Сербия не на жизнь, а насмерть дралась с Австрией, Болгария алчно поглядывала на Адрианополь, на линию Энос-Мидия и, конечно же, на Константинополь. То же и Афины: множество греков осталось под турецким ярмом, люди греческой крови преобладали в населении богатейших провинций и островов турецкой империи. Если бы четыре страны оставили усобицу и, под руководством Британии, вступили бы в войну против Турции и Австрии, скорое падение Турции было бы обеспечено: оттоманы, отрезанные от всех своих союзников, подписали бы сепаратный мир уже в 1915 году, а на следующий год соединённые силы Балканской федерации ударили бы по Австрии снизу. Оценим силы османской империи в 700 000 человек; если мы устраним с Балкан этот враждебный фактор и одновременно придём на полуостров с новой, миллионной, армией то, в совокупности, усилимся против Германии и Австрии на один и три четверти миллиона солдат. Простой расчёт - мы отняли у врага 700 000 бойцов и добавили более 1 000 000 к нашей стороне. Подобный обмен силами – несомненная и первоклассная военная цель.
В то же самое время, объединение Балкан и поход на Турцию не могли оставить Италию равнодушной. Мы знали о сердечной склонности Рима к союзникам, в особенности к Британии. Италия традиционно враждовала с Австрией и имела обширные интересы на территориях неприятеля - Балканском полуострове, континентальных землях Турции, среди турецких островов. Весьма вероятно, решительные и успешные действия Великобритании на южном фланге вынудили бы Италию, первоклассную державу с двухмиллионной армией войти в Великую войну и выступить на нашей стороне.
Успех высадки или вторжения с моря зависит от своевременной подачи на плацдарм превосходящих сил и от возможности постоянно обгонять неприятеля в доставке подкреплений. Тогда наземная оборона оказывается в крайне невыгодном положении. Даже после выхода экспедиции в море никто не способен предсказать точного места высадки. Центральные державы имели преимущество оперирования по внутренним линиям, но не могли превзойти несравненную подвижность морских сил. В течение всего 1915 года Британия могла перебросить 250 000 человек (если бы они нашлись) к любым пригодным для высадки местам на берегах Восточного Средиземноморья. Германцы и австрийцы могли доставить равное число солдат за то же время и к тем же пунктам. Но до самой последней минуты выбранное место десантирования осталось бы для врага тайной. Нет сомнений, неприятель узнал бы о подготовке экспедиционных частей и транспортов. Но он не мог знать, куда они пойдут - на юг или на север – до самого выхода конвоя в море. В такой неопределённости невозможно заблаговременно подготовить оборону. Амфибийное вторжение допускает выбирать между несколькими альтернативными планами до самого последнего момента. Мы можем сделать вид, что идём на север и затем повернуть на юг. Мы можем изменить намерения в последнюю минуту. Мы можем применить все уловки и хитрости войны. Предположим, что неприятель укрепил северный фланг – это всего лишь причина атаковать южный и наоборот. Итак, обороняющемуся остаётся только одно: повременить со всеми решениями до удара. Затем и только затем он может двигать армии к месту разразившегося действия. Даже если дороги свободны – а на южном фланге этого не было – движение значительных армий, обозов, организация нового театра займут месяцы. Что может предпринять за это время атакующая с моря сторона? Продвинуться вперёд, занять какие-то позиции, выстроить оборону, накопить запасы, разгромить и уничтожить противника около плацдарма, привлечь к делу союзников? Всё это было в наших руках весной и летом 1915.
По мере дальнейшего хода войны, шансы постоянно падали, а трудности – росли. К осени 1915 вычерпанные многими запросами ресурсы британского торгового флота уже не могли справиться с перевозками на южный театр и обеспечить там необходимое для быстрой победы число солдат. Предел имеет всё, даже морская сила Великой Амфибии. Постоянные требования тоннажа, новые атаки и новые потери довели нас до крайности. Но пик морской мощи пришёлся на 1915 год. Именно тогда открылась великая перспектива.
Обстоятельства сложились так, что мы могли применить на деле два замечательных плана и развязать кровавый западный узел силой морского оружия. Оба тевтонских фланга упирались в замкнутые среди земель воды, оба способа действий предполагали прорыв и господство на море. В обоих случаях мы устанавливали прямой контакт с Россией и выручали восточного союзника из смертельной изоляции. Оба начинания могли бы самым решительным образом повлиять на поведение группы нейтральных стран. В случае успеха, и северный и южный прорывы проделали бы новую, огромную прореху в ресурсах тевтонской империи. Что выбрать: Нидерланды, Данию, Норвегию, Швецию или Грецию, Болгарию и Румынию? На каком движении остановиться: через Бельты в Балтику или через Дарданеллы, к Константинополю, в Чёрное море?
Нет сомнений, обе схемы рискованны для исполнителей и тяжелы для разработчиков. Придётся приложить исключительные усилия и решиться на несомненные потери. Но если на одной чаше весов риск, усилия и потери, то на другой – тяжёлые последствия опасного бездействия. Пусть читатель не торопиться называть планы прорыва на Балтику или форсирования Дарданелл «опасными» или непрактичными; пусть воздержится от ярлыка «неосновательные» на планах вторжения в Шлезвиг-Гольштейн, высадки армии на Балканский полуостров или Галлиполи, но прежде вспомнит кровавую бойню при Лоосе, Сомму, Пашендейл, едва ли не фатальное несчастье Капоретто; пусть он задумается о 21 марта 1918 года, о революции в России, бегстве союзника с поля боя, о страшной подводной войне 1917 года. Это единственный фон, на котором следует рассматривать планы неожиданных и сложных манёвров, наши старания построить и применить новые машины. Всё это попытки прийти к победе кратчайшим путём.
Описанные выше альтернативы - сложные и дискуссионные – неизбежно следуют из некоторых ключевых посылок. Если понять и согласиться с ними, вывод последует естественным образом и каждая мысль найдёт своё место в прочной связи со всеми остальными. Я приведу эти суждения тут же.
На суше.
1. Решающий театр военных действий – место, где в некоторое время можно добиться насущного решения. Главный театр – место, где находятся главные силы армии или флота. Главный театр не всегда решающий.
2. Если фронт или центр армий не может быть прорван, необходимо обойти фланги. Если фланги упираются в моря, обход должен опереться на морскую силу и стать амфибийным.
3. Атаковать следует не самую сильную позицию, но позицию, защищённую наихудшим образом.
4. Если сильнейшая из держав в некотором вражеском союзе неуязвима, но не способна устоять без слабейшего союзника – надо атаковать слабейшего.
5. Нельзя начинать наземное наступление, пока нет эффективных средств довести его до конца – войск подобающей численности, боеприпасов, механических устройств.
На море.
1. Нельзя рисковать Гранд Флитом иначе как в генеральном морском сражении.
2. Войну на море необходимо решить как можно скорее.
3. Избыточные силы флота должны активно помогать армии.
Я следовал этими правилам всю войну. Несомненно, они идут вразрез с господствующим военным мнением и, в какой-то степени, расходятся и с морской практикой. Об их оправдании делом судить не мне, но история войны предоставляет множество примеров их применения на практике или отказа от указанных принципов той или другой стороной со всем известными последствиями.
С самого начала войны механизмы наравне с оперативной обстановкой завели действия на суше и на море в безысходный тупик. Торпедная и минная угрозы парализовали господствующий флот. Пулемёты приковали к месту сильнейшую из армий. Люди и корабли не могли выйти уже и на исходные для атак позиции: потоки пуль и подводные взрывы поражали их уже в пути. Вот главное зло, причина всех военных передряг. Нам было бесполезно искать спасения в гаванях или скармливать пулемётному огню неимоверное число мужественных душ. Механику могли одолеть лишь инженерные меры. Победа над механическим злом возвратила бы могущественному флоту и сильнейшей армии естественное право на наступление, но пока механизмы торжествовали моряки и солдаты страдали напрасно. Как только мы усвоили этот факт - главную причину военных затруднений, доподлинно открывшуюся в конце 1914 года - дальнейшие рассуждения не составили труда. Должно было изобрести нечто, предохраняющее корабли от торпед, а солдат – от нужды подставлять незащищённое тело под поток пулемётного свинца. Торпеда или мина проделывают дыру в дне судна, единственная пуля из несчётного потока, извергаемого боевой стрелковой машиной способна смертельно поразить человека – вот вопиющее, безобразное зло, стоящее меж нами и победой; его нельзя проигнорировать, но надо осилить. Решение нашлось и оказалось столь простым, что месяцами и даже годами не воспринималось всерьёз и отвергалось ведущими военными и военно-морскими специалистами.
Если обойтись без подробностей: достаточно поместить лист тонкой стали между бортом судна и приближающейся торпедой или между телом и летящей пулей.
Вот он, философский камень, средство выиграть войну уже в 1915 году! Но в него никто не поверил. Универсальный, бесценный, чудотворный ключ лежал под ногами, но чуть ли ни все ответственные и полномочные специалисты смотрели на панацею невидящим взором. А зрячими оказались солдаты, моряки, авиаторы, гражданское население, люди другого общественного слоя, далёкие от сфер ортодоксальных мнений; им-то и пришлось долго бороться, но они победили и заставили власть имущих поднять и использовать ключ.
В конечном счёте, всё удалось. Флот начал первым, дела на суше шли с затруднениями. Мониторы и суда с противоминными наделками (булями и блистерами) положили начало торпедной защите флота, танк предоставил войскам защиту от пуль. Инженерные решения прошли через трудности практического воплощения и вернули армии и флоту отнятую новой механикой способность атаковать. Но разработка, постройка и передача на флот и в войска мониторов, танков, кораблей с противоминной бронёй затянулась; промедление серьёзно сказалось на эффективности новаций. Мониторы не ушли от первых, без сомнения несовершенных образцов, остались без развития, так и не приняли участия в каком-либо значительном морском деле; мы поспешили продемонстрировать неприятелю бронированные наземные машины задолго до того, как накопили их в достаточном для решающего результата количестве. Но несмотря на это танк постоянно совершенствовался и сыграл свою роль.
Задача найти способ атаки на море и на суше теснейшим образом смыкалась с таким важным предметом как дым. Простое и очевидное средство: создать искусственный туман, накрыть им атакуемые местности, скрыть от врага передвижения людей или кораблей, лишить неприятеля возможности прицелиться. Дым выступал союзником и товарищем стальной брони. Броня и дым шли рука об руку, усиливаясь обоюдно.
Дымовая завеса могла получить дальнейшее, зловещее развитие – ядовитые газы, испарения, не только застящие взор, но выедающие глаза; туман, не только ослепляющий, но и душащий пулемётчика.
Все эти мысли получили точные формулировки ещё до конца 1914 года.
В первые недели войны, Адмиралтейству поручили защищать Британию от авианалётов. Враг мог разместить цеппелины и аэропланы на оккупированных землях – потребовались контрмеры и мы послали британские авиационные эскадрильи на берега Франции и Бельгии с базой в Дюнкерке. В свою очередь, защита понадобилась и выдвинутым вперёд отрядам морской авиации: тогда Адмиралтейство сформировало бронеавтомобильные части. Враг, ошарашенный появлением бронеавтомобилей, перекопал дороги рвами, и я немедленно потребовал найти средство для движения по рытвинам. Бронеавтомобили множились и стали значимой силой; тем временем линии фронтовых траншей доползли до моря, не оставив пространства для маневра и флангов для обхода. Но если обойти траншеи нельзя, надо найти средство для прохода над ними, поверху. Итак, война в воздухе привела нас в Дюнкерк. Далее одно последовало за другим: бронеавтомобили стали детьми воздуха; танки – внуками. Так обстояли дела на вторую неделю октября 1914 года.
После ухода в отставку, адмирал Бэкон занял пост директора компании Ковентри Однэнс Уоркс. Компания обеспечивала треть производственных мощностей для тяжёлого артиллерийского вооружения флота. В 1913 году я передал ей подряды на некоторые 15-дюймовые орудия и башни для новейших линкоров и тем спас от банкротства. Через несколько дней после начала войны я получил письмо от Бэкона: он уверял, что разработал возимую по дорогам 15-дюймовую гаубицу. Я заинтересовался поразительной новинкой и послал за Бэконом. Адмирал горячо и убедительно изложил мне общие принципы артиллерийского дела; он, в частности, предсказал невозможность для существующих крепостей противостоять снарядам современных гаубиц и пушек – строители крепостей не предполагали сегодняшней мощи артиллерии. Я выслушал адмирала с интересом. Через две недели после нашего разговора германские осадные орудия быстро разрушили форты Льежа, затем Намюра и я снова послал за Бэконом. Предсказания адмирала сбылись, и я спросил его: сколько времени потребуется на производство нескольких тяжёлых гаубиц для британской армии? Бэкон обещал поставить первую 15-дюймовую гаубицу через пять месяцев и затем выпускать по одной каждые две недели. Я порекомендовал военному министерству разместить заказ на десять орудий.
Генерал фон Доноп, начальник артиллерии (генерал-фельдцейхмейстер), колебался в оценке «артиллерийского новшества» и выказал сомнения в возможности произвести и использовать подобное орудие. Но Китченер увлёкся идеей и приказал незамедлительно изготовить гаубицы. Я пообещал Бэкону командование над орудиями во Франции, если он уложится в заявленные, небывало короткие сроки. Мы заказали гаубицы только после падения Намюра, но адмирал вдохновился моим посулом, обеспечил высочайшую скорость производства и первые из этих чудовищ дали выстрелы уже в сражении при Нев-Шапеле.
Я получал детальные отчёты о конструировании и ходе производства и сразу же увидел, что гаубица, боезапас и платформа доставляются на поле боя по частям, восемью огромными гусеничными тракторами. Мощные тягачи выглядели многообещающе; когда в октябре адмирал Бэкон показал мне чертежи, я немедленно осведомился: способны ли изображённые на них трактора пересекать траншеи с солдатами и пушками на борту? Нельзя ли их для этого приспособить? Мы обсудили вопрос, и адмирал разработал эскизы гусеничного трактора с возимым портативным мостом: он укладывался поперёк траншеи и возвращался на трактор после прохода через препятствие. В начале ноября 1914 года я представил чертежи Китченеру и Френчу и поручил Бэкону изготовить опытный образец машины. 13 февраля 1915 года прошли обнадёживающие испытания, и я заказал тридцать устройств. Военное ведомство опробовало первый трактор с мостиком лишь в мае и отвергло его – машина не смогла спуститься с четырёхфутового вала, преодолеть водную преграду трёхфутовой глубины (до конца войны ни один танк не одолел и фута) и не ответила иным - весьма жёстким и совершенно надуманным требованиям.
Я, впрочем, и сам отменил заказ на тридцать машин ещё до испытаний – к тому времени и совершенно иными путями мы пришли к лучшей конструкции. Так закончилась первая из попыток создать для Великой войны танк - боевую машину со способностью преодолевать траншеи.
Вторая попытка создать танк и добиться от армии положительного к нему отношения развивалась так:
Полковник Свинтон, наблюдатель и официальный корреспондент, прикомандированный к ставке французского главного командования, не ведал о вышеописанных работах и размышлениях, но в середине или конце ноября 1914 года осознал необходимость подобного оружия и мысленно представил его главные черты. Он поделился мыслями с полковником Хэнки.[3] В конце декабря, Хэнки разослал ответственным за ход войны членам Кабинета записку о необходимости снабдить фронт танками.
Ко времени появления записки Хэнки адмирал Бэкон работал над опытным образцом боевой машины уже месяц, но документ побудил меня заново обдумать предмет – приведу самые существенные места из моего письма премьер-министру от 5 января 1915 года:
Мне представляется несложным и недолгим делом произвести некоторое количество тракторов на паровой тяге с небольшими, неуязвимыми для пуль, армированными отсеками для людей и пулемётов. Использование машин в ночное время позволит уйти от поражения артиллерийским огнём на любой дистанции. Гусеничные трактора легко преодолеют рвы и сомнут своей тяжестью всякие проволочные заграждения. Если мы в тайне приготовим сорок или пятьдесят подобных устройств и выведем их на исходные позиции в сумерках, то, безусловно, прорвёмся к линии вражеских окопов, сметём все преграды, вычистим противника из траншей пулемётным огнём и гранатами с крыш тракторов. Британская пехота получит многочисленные «точки опоры» – очищенные участки вражеской обороны – и стремительно выдвинется вперёд, к боевым машинам, в то время как трактора двинутся атаковать вторую линию укреплений. Расходы невелики, неудача эксперимента ничем не угрожает. Приступить к этой работе два месяца назад было бы весьма предусмотрительно, но сегодня это остро необходимо.
Второе, очевидное и широкое поле для экспериментов - пуленепробиваемые щиты. Стоит ли дискутировать о наилучшей конструкции? Надо изготовить много щитов различных типов – носимых, надеваемых, снабжённых колёсами. Сегодняшняя грязь не даёт применять щиты и трактора, но после первых же заморозков мы сможем использовать их в полной мере. Месяц назад, я заказал двадцать щитов на колёсах по весьма искусному проекту служб авиации флота. Вскоре они будут готовы и, при необходимости, использованы в опытных целях.
Третий вид полезных устройств с широким и частым применением – аппараты для производства искусственных дымов. Небольшие орудия, пускающие из стволов столбы густого, чёрного дыма позволят нам ставить и регулировать дымовые завесы, когда и где это будет удобно. Ранее, я обращал ваше внимание на иные возможности, связанные с искусственными дымами, но они сугубо секретны, и я не доверю их бумаге.
Возможно, что германцы именно сейчас работают над такими же устройствами и готовятся атаковать нас совершенно новыми способами. Я вижу в этом большую опасность. Министерству обороны необходим постоянный комитет по новым боевым средствам: военных инженеры и иные эксперты должны разрабатывать планы и анализировать предложения. Повторюсь, но в большинстве случаев длительное экспериментирование неуместно. Дорога ложка к обеду; в сегодняшних обстоятельствах нам неизбежно экспериментировать уже в процессе производства. Худшее, что может произойти, – потеря относительно малых денежных сумм.
Прошло два или три дня. Асквит лично ознакомил Китченера с моим письмом и настоятельно попросил фельдмаршала дать делу ход. Командующий проявил благосклонность и переправил мою записку в отдел генерал-фельдцейхмейстера.
Проект, с надлежащими церемониями, похоронили в архивах Министерства обороны. Так умерла вторая попытка создать танк.
Не знаю, как военное ведомство откликнулось на моё письмо премьер-министру, и какие действия были предприняты, но, полагаю, что ничего реального не воспоследовало – скорее всего, армейские специалисты с порога отвергли либо возможность изготовления, либо действенность новых устройств, либо и то, и другое. Великое множество адмиралтейских трудов и государственная деятельность не оставляли мне много времени, но я снова и снова обращался к этому вопросу. Так, например, моя записка от 19 января 1915 года предписывает начальнику управления авиации ВМС провести испытания и проверить: возможно ли разрушать траншеи тяжёлыми паровыми катками. Я ничуть не знаток инженерного дела и мог лишь предлагать или поощрять сулящие успех идеи, отпускать средства, распоряжаться о начале экспериментов или запуске опытного производства. Паровые катки (о них, между прочего, упоминалось и в письме Хэнки от 28 декабря) не выдержали испытаний из-за механических недочётов, но, несомненно, что и этот опыт, в ряду прочих, привлёк внимание офицеров и специалистов бронеавтомобильных частей и побудил их к разработке лучших решений.
Три попытки наладить производство и передать в войска боевую машину, названную позднее «танк», провалились из-за технических неудач и казённой обструкции; ситуация грозила остаться тупиковой на неопределённо долгое время. Шли месяцы, от военачальников французского фронта не поступало запросов на новое оружие, сторонние предложения и идеи гражданских лиц отвергались военным ведомством. Началась Дарданелльская операция, и моё время оказалось до минуты занято адмиралтейскими обязанностями. Случилось так, что 17 февраля, герцог Вестминстерский, командир роты бронемашин и большой энтузиаст бронеавтомобильного дела, пригласил меня отобедать в компании своих сослуживцев. Речь, между прочего, зашла и об армированном вездеходном транспорте; один из сотрапезников, майор Хетерингтон из части герцога, знал об экспериментах с броневыми машинами и принялся пропагандировать идею создания сухопутных линкоров – убеждённо, проницательно, дав волю фантазии.
Я ушёл со встречи в твердой решимости немедленно употребить власть, отдать категоричные приказы и любым способом продвинуть вперёд столь дорогое для меня дело. Итак, я приказал Хетерингтону представить мне проект – в то время он предполагал поставить платформу на неимоверные колёса 40 футов в диаметре – и, двумя днями спустя, отправил планы майора первому морскому лорду с настоянием обязательно продвинуть проект и с надеждой, что адмирал вложит в дело всю свою кипучую энергию и инженерные познания. Следом за этим, 20 февраля, я вызвал мистера Теннисона-д'Эйнкурта[4], начальника отдела военного кораблестроения; в тот день я был нездоров, и разговор начался около полудня в спальне моей адмиралтейской квартиры. После совещания я распорядился о создании Комитета сухопутных кораблей Адмиралтейства под началом д'Эйнкурта, подчинённого в этом качестве непосредственно мне. Я настоятельно указал Комитету дать полное решение задачи в кратчайший срок.
Комитет непрерывно и целенаправленно работал со дня основания - 20 февраля 1915 года - до появления танков на поле боя при Сомме в августе 1916 года.
20 марта Теннисон-д'Эйнкурт доложил, что комитет остановился на двух моделях - одна на больших колёсах, другая на гусеничном ходу; обе не в пример меньше, нежели машина, воображённая Хетерингтоном.
Я немедленно затребовал докладную записку с суммами и сроками, получил её, и, 26 марта, на свой собственный страх и риск, приказал изготовить восемнадцать машин – в то время мы называли их «сухопутными кораблями» – шесть на колёсах и двенадцать на гусеницах.
Я взял на себя личную ответственность: машины стоили около 70 000 фунтов казённых денег, не предложил Военному совету Адмиралтейства разделить со мной риск и не стал информировать Министерство обороны. К тому времени, я успел убедиться в неблагосклонности отдела генерал-фельдцейхмейстера и предвидел возражения военного ведомства против вторжения флота в сферу деятельности армии. Равным образом, я не уведомил и Казначейство.
Начатые нами работы исходили из чисто умозрительных суждений, квалифицированные военные и флотские специалисты не видели пользы в сухопутных кораблях, но я решил потратить на них значительную сумму государственных денег. Более того: вопрос находился за пределами деятельности моего министерства и вне границ моих полномочий. Если бы работа над танками потерпела неудачу, если бы их не приняли на вооружение, если бы они не пошли в бой, я с неизбежностью попал бы под парламентское расследование без всякой надежды оправдаться перед обвинением в растрате бюджета на дело, совершенно не относящееся к моим обязанностям и не одобренное ни одним ответственным военным авторитетом. Меня извиняет лишь одно – желание вывести из тупика танковое дело в дни тяжелейшей военной ситуации и я полностью оправдан грандиозным успехом, выпавшим на долю этих машин.
Здесь уместно дать отступление общего характера. Идея вездеходных бронированных машин, пригодных к пересечению траншей и естественных преград с солдатами и пушками на борту отнюдь не нова. Герберт Уэллс, в статье 1903 года описал подобные устройства настолько исчерпывающе, насколько это возможно сделать при помощи одного лишь воображения. Более того, история древнейших войн изобилует описаниями осад и атак укреплений схожими по замыслу орудиями. Основные принципы были ясны издавна, но современные методы обработки металла позволили создать высокоэффективную противопульную броню; двигатели внутреннего сгорания предоставили необходимую мощность; весь мир прекрасно знал и широко использовал гусеницы систем Pedrail и Caterpillar. Итак, в нашем распоряжении были все три необходимых компонента танка.
Но оставались трудности иного рода:
(a) кто-то должен решиться и взять на себя ответственность за начало и поддержку работ по воплощению танка в металле;
(b) надо поверить в основные принципы и пройти весь путь до материализации идеи по терниям сложнейших технических задач.
Замысел и воплощение суть разные вещи. Нельзя назвать дату изобретения танка. Невозможно назвать имя изобретателя танка. Но можно назвать точные дни: дату приказа о начале его разработки и срок исполнения приказа – день выпуска рабочих чертежей боевой машины.
Полагаю, что бремя технического воплощения проекта вынес на себе Теннисон-д'Эйнкурт. Мы не добились бы успеха без его выдающихся организаторских способностей и обширных инженерных познаний. В Комитете сухопутных кораблей работали сэр Уильям Триттон и майор Уилсон, они оказали бесценную помощь при доработках и в производстве машин. Но я пошёл на трату казённых сумм с верой в личные качества Теннисона-д'Эйнкурта, в его талант, знания, под его уверенное обещание разрешить технические сложности. Он говорил, что можно, а что нельзя сделать, как обойти то или иное инженерное затруднение и я полагался на него. Равным образом – если бы состоялся ранний проект - я доверился бы и адмиралу Бэкону. Если Теннисон-д'Эйнкурт считал задачу выполнимой, я шёл на риск, брал на себя ответственность ассигнований и употреблял власть. Никто, кроме него не пользовался у меня подобным кредитом доверия; никто, кроме меня не отдавал ему распоряжений.
Не нас одних захватила идея танка. В январе 1915 года, полковник Свинтон и капитан Туллох передали Министерству обороны свои предложения, но эти офицеры не располагали достаточными властными полномочиями - единственным средством добиться прогресса – и их усилия разбились об обструкцию некоторых вышестоящих лиц. Свинтону и Туллоху не выпало удачи распоряжаться необходимыми ресурсами или убедить имущих над ресурсами власть.
В конце мая 1915 года проект оказался под угрозой. Я ушёл из Адмиралтейства, к четырём прежним руководителям добавилось трое новых и Совет, при поддержке Генри Джексона - нового первого морского лорда – склонялся взять назад принятые ранее финансовые обязательства на 45 000 фунтов, как нежелательные и не имеющие отношения к обязанностям морского ведомства. В то время моя деятельность вызывала крайнюю неприязнь; Совет Адмиралтейства предложил расторгнуть контракты и прекратить за ненадобностью весь проект в целом. Но мистер Теннисон-д'Эйнкурт остался предан делу. Он предупредил меня о готовящемся, а возможно, что и принятом уже решении и я, на правах члена Военного комитета, обратился лично к Бальфуру, новому первому лорду. После обсуждения вопроса Бальфур решил продолжить строительство одной экспериментальной машины.
После всех мук выжил один-единственный танк. Испытания прошли в Хэтфилд Парке, в январе 1916 года и именно эта машина, справедливо названная «Танк-Мать» стала родоначальницей и, в основных чертах, прототипом всех тяжёлых танков Великой войны. Её стальное потомство двинулось на врага у Соммы, в августе 1916 года.
В письме премьер-министру от 5 января я написал об использовании дымов и сослался на некоторые секретные материи. Это место требует отдельного отступления.
В начале сентября 1914 года, генерал-лейтенант лорд Дандоналд, внук знаменитого адмирала Кохрейна, рассказал Китченеру о записках деда – старый моряк оставил различные планы по производству дымовых завес и выкуриванию врага с позиций ядовитыми, но не обязательно смертельно-ядовитыми газами. «Лорд Китченер - вспоминал позднее Дандоналд - немедленно ответил, что считает планы непригодными для армии и, раз их разработал адмирал, мне лучше обратиться в Адмиралтейство».[5] Дандональд последовал совету и, 28 сентября, встретился со вторым морским лордом, Фредериком Гамильтоном. Сэр Фредерик нашёл предмет интересным и дал ответ 29 сентября: «Я обсудил вопрос с принцем Луи Баттенбергом; он полагает, что вам стоит обратиться к Черчиллю, не ссылаясь, впрочем, на нас». Я служил в бригаде Дандоланда в Южной Африке, во время деблокады Ледисмита и немедленно согласился на встречу. Идея сразу же заинтересовала меня, и я попросил у лорда ознакомиться с оригиналами планов легендарного адмирала Кохрейна. Через несколько дней лорд ответил, что соображения национальной безопасности превыше всего, и он откроет мне хранимый всю жизнь секрет. В середине октября Дандоланд принёс исторические документы. Бумаги Кохрейна увидели свет во второй раз – до этого они предоставлялись правительству Британии единожды, во времена Крымской войны. Старый адмирал предварил свои щепетильные записки словами на внутренней стороне пакета: «Имперски мыслящему достаточно: любую крепость, в особенности морскую, можно легко захватить под покровом густого тумана, пустив по ветру на бастионы испарения горящей серы». Не сомневаюсь, что отзывчивый на комплимент адмирала читатель окажется на высоте положения и немедленно поймёт истинную ценность идеи. Я послал за первым морским лордом (в то время принцем Луи Баттенбергом) и начался обстоятельный разговор.
Как приступить к реализации замыслов Кохрейна, не открывая до времени тайну? Я пытался найти способ, но даже практический, изобретательный и, казалось, особо пригодный для решения этой замысловатой задачи ум приглашённого в помощь Артура Уилсона оказался бессилен. Дандоланд развивал идеи деда и, много недель кряду, присылал мне неординарные предложения; я же, отдав твёрдые указания о проведении экспериментов, неустанно хлопотал о сохранении в тайне строк на пакете старого моряка.
Лорд писал мне в октябре:
Прежде всего, успех плана зависит от благоприятного направления ветра… Метеорологическая статистика района от побережья Голландии до Берлина показывает, что ветры с [запада] в значительной мере преобладают над противоположными, то есть ветрами с востока, особенно в ноябре, декабре, январе и феврале… …Устройствам с серой должен быть придан персонал в газозащитных масках… Протяжённый фронт может быть разбит на перемежающиеся участки с окуриванием одних дымом и серой, а других – лишь дымом для ослепления вражеской артиллерии.
Несомненно, что к описываемому времени Дандоналд полностью овладел почерпнутой из записок деда теорией применения газов и дымов на войне. Современная химия дополняла мысли знаменитого адмирала страшными возможностями. Международное законодательство строго запрещало использование вредных или ядовитых газов, и мы не могли применить их помимо и до факта применения отравляющих веществ неприятелем. Но, время от времени, среди прочих военных хлопот, я возвращался к этой мысли и беспокоился всё больше и больше - умонастроения в Германии и успехи немцев в химии были хорошо известны. Не стоило рассчитывать на помощь высших военных и флотских кругов, моих же собственных сил и энергии не хватало для новых забот, и я нашёл иной способ продвинуть дело. В январе я предложил внуку Кохрейна открыть идеи деда полковнику Хэнки, а 21 марта распорядился организовать под управлением Дандоналда компетентный комитет по вопросам боевых дымов и газов, дав, впрочем, ясно понять, что мы должны следовать законам и обычаям войны.
Я постоянно интересовался деятельностью Дандоланда. Комитету осталась узкая, ограниченная международным законодательством и государственной политикой область деятельности, движение вперёд оказывалось медленным и прерывистым, но всё же, 10 апреля я смог написать Джону Френчу:
Френчу от Черчилля.
10 апреля 1915. Я распорядился об испытаниях машин для производства дымов, они прошли в моём присутствии и показали обнадёживающий результат. В лёгкий металлический конус небольшого размера – 6 футов наибольший диаметр, высота 3 фута - со стороны основания подаётся бензол.
Горящее масло растекается по поверхности конуса и даёт плотный дым; если перекрыть подачу топлива, дымовыделение незамедлительно прекращается.
Я разработал это устройство для нужд флота, но мне кажется важным использовать машину к пользе проводимой вами кампании. При благоприятном направлении ветра, вы сможете за несколько минут, полностью и на значительном участке местности накрыть дымовой завесой вражеских стрелков и артиллерию. Под прикрытием дыма, солдаты смогут приблизиться для штыковой атаки к деревне или линии вражеских траншей. В критический момент, вы сможете скрыть продвижение к решающему участку значительных масс кавалерии.
22 апреля 1915 года германцы нарушили законы войны и начали вторую битву на Ипре атакой ядовитым газом. Недальновидное преступление обрекло их на суровое возмездие – преобладающее направление ветров играло нам на руку и, в конечном счёте, Британия располагала лучшими научными возможностями, хотя прежде и не использовала эти выгоды, уважая международное право.
В истории танка есть глава, ради которой стоит поступиться хронологией повествования и заглянуть в будущее. Случилось так, что в ноябре 1915 года – читатель узнает, при каких обстоятельствах - я ушёл из правительства и отправился служить во Францию, в действующую армию. Мне очень хотелось захватить с собой на фронт какой-нибудь подарок. Подарком стал план битвы и победы. Я знал, что главнокомандующий, сэр Джон Френч тщательно и дружелюбно изучит мои предложения. Так появилась записка от 2 декабря. Я прибыл в штаб главнокомандующего, составил этот документ, озаглавил его «Варианты наступления», адресовал Комитету имперской обороны и положил перед Френчем, а впоследствии и перед его преемником, Дугласом Хейгом. Начало записки уместно процитировать.
Гусеничные машины.
Эти устройства могут разрушать проволочные заграждения и подавлять огневой рубеж противника. В Англии готовится отряд примерно в семьдесят подобных машин, скоро начнутся испытания. Пока все они не будут готовы, предпринимать ничего нельзя. Машины необходимо подвести к атакуемому участку и скрытно разместить в двух или трёх сотнях ярдов напротив передовых линий. За десять или пятнадцать минут до атаки, боевые аппараты начинают движение вперёд, к наилучшему месту для прорыва, проходя над нашими траншеями или огибая их в заблаговременно подготовленных местах. Гусеницы способны преодолеть любое из обычных препятствий, окоп, бруствер, траншею. Каждая из машин несёт два или три пулемёта Максима и может быть оборудована огнемётами. Ничто, кроме прямого попадания полевого орудия, не способно их остановить.
Достигнув неприятельских проволочных заграждений, машины поворачивают налево или направо, продвигаются – прямо или с небольшими поворотами – вдоль позиций врага, разрушают огнём брустверы, сминают и перерезают колючую проволоку. На этой стадии атаки они подходят вплотную к неприятелю и становятся неуязвимы для артиллерийского огня. В проделанные ими проходы идёт пехота, защищённая от пуль щитами.
Метод разрушения проволочных заграждений артиллерийским огнём за несколько дней до атаки открывает врагу как само намерение атаковать так и направление прорыва. Бросок гусеничных машин позволит разрушить проволоку по ходу самой атаки, то есть до подвода неприятелем подкреплений или принятия им иных оборонительных мер.[6]
4. Боевые гусеничные устройства способны пройти за линию траншей и разрушить ходы сообщения, но нам не стоит с этим спешить. Надо двигаться постепенно, шаг за шагом. После захвата вражеской линии, мы без труда решим, куда лучше двинуть машины. Они могут взобраться на любой склон. В немногих словах, это движущиеся бронебашни с пулемётами, равно как и разрушители проволочных заграждений. Мы, с большим успехом, устанавливали на их передок флотские резаки противоторпедных сетей вместе с направляющими для подачи в резак проволоки. Замечательно видеть проход аппаратов с резаками через проволочные заграждения: они работают подобно механическим жнейкам. Инженерные службы могли бы подготовить демонстрацию за три-четыре дня.
5. В условиях сегодняшней зимы, мороз, темнота и внезапность помогут механической атаке. Движение бронированных машин можно остановить минными подкопами, фугасами, закопанными в землю снарядами или замаскированными на бруствере полевыми орудиями. Но если трюк удастся однажды, мы придумаем что-нибудь новое для следующего раза. Пока машины не испробованы во Франции, предел их действительной мощи неизвестен. Можно надеяться, что за тёмные часы зимней ночи они помогут нам захватить не одну, но несколько хорошо укреплённых траншейных линий. Огонь движущейся на гусеницах артиллерии не позволит неприятелю установить орудия и вести прицельную стрельбу. С наступлением дня машины станут лёгкой добычей[7], но вполне успеют сыграть свою роль за ночь и изменят положение на поле боя до рассвета, даже если их и не удастся отвести в тыл. Возможна совместная атака боевых аппаратов и пехоты; при этом, машины служат подвижными опорными точками, ведут и направляют атаку.
Приведенная здесь программа использования гусеничных машин не пригодилась до ноября 1917 года, до первого сражения при Камбрэ. Ретроспективно и с учётом практики мы найдём в этом документе много ошибок, но он послужил хорошей основой для дальнейшей работы военных специалистов. Через три месяца после подачи моей записки, в феврале 1916 года, полковник Свинтон – в то время он работал в секретариате Комитета имперской обороны и присутствовал на ранних испытаниях «Танка-Мать» – аккуратно и тщательно сформулировал и изложил план использования танков в сражении большого масштаба. Два года верховное командование упрямствовало, использовало танки негодными методами и в плохих условиях. За эти годы мы не ушли ни одной мыслимой ошибки без какой-либо попытки их осознать. Мы недальновидно, несмотря на все мои возражения и куда как более весомые протесты Асквита и Ллойд-Джорджа, продемонстрировали врагу первые двадцать танков в битве при Сомме. Огромное преимущество нового оружия пустили по ветру, эффектом внезапности поступились. В бой пошли немногие экспериментальные машины с необученными экипажами. Правильное использование подобающего числа бесценных боевых устройств привело бы к великой и блистательной победе, но первое применение танков стало одним лишь демонстративным показом нового оружия неприятелю за весьма скромную цену: сражение окончилось захватом нескольких разрушенных деревень. Но бог милостив: верховное командование врага принялось повторять наши ошибки. Германцы недооценили демонстрацию танков при Сомме. Им показали новое и ужасное орудие войны, но, в 1917 году, нам не пришлось столкнуться со значительным числом германских танков.
1917 год увидел многократное и дурное использование британских танков. Мы могли бы атаковать эффективно и внезапно, массами машин по сухой, не изрытой снарядами земле, на незатронутых прежними боями участках фронта, но непременно выпускали на врага по четыре или пять машин второстепенным придатком к пехоте, броневая техника шла в болота и через кратерные поля Пашендейла. Враг не церемонился с небольшими партиями боевых машин, танки беспомощно барахтались в грязи. К концу 1917 года многие высокие чины британской армии склонились считать танк бесполезным новшеством, а маститые профессора кислых щей вновь обратились к обвинениям в дилетантизме. Счастье, что и германцы сочли неудачные, неправильные попытки применения машины за проявления её органической бесплодности и в очередной раз упустили возможность поразить нас нашим же оружием.
Два года прошли пустую, в увещеваниях, аргументировании и страстных апелляциях офицеров бронетанковых войск. Танк получил свой шанс лишь после опыта Пашендейла и, в конечном счёте, получил возможность сражаться по-своему. Ему позволили разрушать проволоку, не предупреждая врага об атаке предварительной бомбардировкой; ему дали возможность вернуть военному делу элемент внезапности.
Слава организатора правильной танковой атаки – Камбрэ, 20 ноября 1917 года - выпала генералу Бингу. Решение приняли с неохотой и в сомнениях: результат оказался решительным - почти бескровная победа за несколько часов. Но войска не были готовы развить успех; последовали неутешительные, а через несколько дней и бедственные события. Лишь с 1918 года на поле боя утвердились совместное применение дымовых завес и танков, сокрытие дымами движений танковых масс. Если бы война продлилась до 1919 года, каждая машина могла бы выпускать дым, и все танковые операции проходили бы под покровом искусственного тумана. Но после сражения при Камбрэ судьба танка определилась и, с 1918 года, враги и друзья нашли в нём решающее оружие и уникальный движитель британских, французских и американских наступлений.
Новый год начался для Адмиралтейства под скверным, штормовым небом. Мы отозвали адмирала Бейли из Гранд Флита и вверили ему 5-ю линейную эскадру в Норе; читатель знает, что этот отряд специально готовился как ядро бомбардировочного флота для будущего морского наступления. Несомненно, новое назначение огорчило адмирала: Бейли оставил на севере эскадру дредноутов ради эскадры «Формидейблов». Сердца большинства моряков принадлежали Гранд Флиту и Бейли не был исключением, но принялся за новое дело с обычным для него рвением и, по ходу боевой работы, испросил разрешения выйти с эскадрой в Канал. Адмиралтейство выделило эскортную флотилию. Эскадра прошла Дуврский пролив при свете дня и до вечера 31 декабря занималась упражнениями в Портленде. Флотилия проводила адмирала через пролив и в сумерках ушла в Дувр; дневная часть похода обошлась без происшествий. С наступлением темноты отряд Бейли повернул на запад, двинулся вниз по Каналу и, к двум часам ночи дошёл до мыса Старт. Поднялся ветер и волны, ярко светила луна. Эскадра пренебрегла противолодочным зигзагом, шла прямым курсом со скоростью 10 узлов и встретилась с германской субмариной: враг держался над водой, невидимый в лунном свете за танцующими волнами. Подводная лодка выпустила торпеду по последнему кораблю в колонне, «Формидейблу». Удар стал смертельным. Броненосец затонул через два с половиной часа. Мы потеряли капитана Локсли, погибло более пятисот матросов и офицеров. Моряки всех рангов выказали высочайшую дисциплину и преданность.
Мрачные новости пришли в Адмиралтейство в первый день нового года. Лорд Фишер возмутился дурным управлением эскадрой. Бейли дал объяснения, но морские начальники сочли их неудовлетворительными. Я глубоко сожалел о сэре Льюисе и судьбе затеянного предприятия, но вынужден был снять Бейли с командования и поставить во главу Гринвичского колледжа. Там он и задержался на некоторое время.[8]
Пришло время всяческих попыток обозреть общую ситуацию и составить планы на весну. 1 января канцлер Казначейства распространил очень важную записку. Он указал, что бытующий оптимистичный взгляд на военную ситуацию не имеет оснований, в первую очередь из-за всё усиливающейся слабости России. Ллойд-Джордж предложил распространить военное действие на Балканский полуострове и увлечь за собой Грецию и Болгарию. Появился и другой документ, принципиальный и пророческий – меморандум полковника Хэнки со ссылками на доклад Дарданелльского комитета. Обе записки указывали на Ближний Восток как на театр, пригодный для наших начинаний и действий в 1915 году. Я прочитал документы в первой рассылке и, 31 декабря, препроводил второй из них премьер-министру со следующими комментариями:
По большей части, мы согласны друг с другом и наши выводы непротиворечивы.
Я хотел атаковать Галлиполи с объявлением войны. … С тех пор трудностей прибавилось. … Предлагаю несколько ежедневных заседаний Военного совета на следующей неделе. Плодотворное обсуждение не терпит недельных перерывов между совещаниями.
2 января я получил письмо от Китченера.
Вы, несомненно, видели телеграмму Буханана о русских и турках: если ещё нет, то Фицджеральд передаст её вам.
Как вы думаете: не может ли какая-нибудь морская операция вынудить турок не подавать подкреплений на Кавказ из-за боязни оголить Константинополь?
Полковник Фицджеральд передал мне процитированное письмо фельдмаршала вместе с телеграммой. Приведу значимые выдержки из депеши Буханана.
С начала этой недели положение России на Кавказе вызывает сильнейшее беспокойство. Охватывающий манёвр турок серьёзно угрожает русским войскам. Командующий Кавказской армией отчаянно требует подкреплений, значительная часть его войск отозвана на германский фронт, но великий князь предлагает обходиться тем, что осталось.
Вместе с тем, великий князь спрашивает: может ли лорд Китченер устроить в некотором месте морскую или сухопутную демонстрацию против Турции с одновременным распространением сведений, которые вынудят турок, склонных - по словам князя - к поспешным метаниям, отозвать некоторые силы с Кавказского фронта. Это облегчит положение русских.[9] Великий князь добавляет, что останется при прежних планах, даже если Китченер и не способен помочь.
В тот же день в Адмиралтейство приехал и сам Китченер. Затеялся долгий разговор. Мы подробно обсудили телеграмму из России, возможную помощь флота, не упустили ни одного варианта действий на турецком театре. И я, и фельдмаршал помнили ноябрьские дискуссии об ударе на Галлиполи из Египта. Мы ясно видели далеко идущие последствия победоносного штурма Константинополя. Если у нас есть шанс успешно форсировать Дарданеллы, было бы в высшей степени недальновидно ограничить операцию простой демонстрацией силы на Босфоре. Я всячески упирал именно на этот пункт и предлагал альтернативные ложные выпады в помощь русским. Китченер не возражал против самого аргумента, но постоянно и упрямо указывал, что лишних войск не имеет и не может пойти на новые и обширные военные обязательства. Я не располагаю записью дискуссии, но мои воспоминания о ней могут быть подтверждены вторым письмом от Китченера. Я получил его после нашей встречи, в тот самый день 2 января.
Лорд Китченер мистеру Черчиллю.
2 января 1915 года.
Не вижу, как мы можем серьёзно помочь русским на Кавказе.
Турция, со всей очевидностью, забирает большую часть войск из Адрианополя для операции против России: возможно, что на Чёрном море.
Дела России на Кавказе и в северной Персии нехороши.
У нас нет сил для высадки где-либо. Демонстрация против Смирны бесполезна и может обернуться избиением христиан. Александретта уже испробована и я не жду значимого результата от второй попытки. Действия на побережье Сирии бесперспективны. Единственное место, где демонстрация может возыметь действие и остановить переброску подкреплений на восток – Дарданеллы. Возможно - как это пишет великий князь - с одновременным распространением сведений об угрозе Константинополю.
Мы не будем готовы к чему-либо значительному ещё несколько месяцев.
Китченер - я в этом не сомневаюсь – сделал выводы из нашего разговора и, в тот же день, 2 января отправил телеграмму в Петроград, через Форин Офис.
Прошу вас уверить великого князя в том, что мы займёмся приготовлениями демонстрации против турок, но опасаемся, что любое действие – предпринятое или продекларированное - не окажет заметного влияния на численность врага на Кавказе и не вынудит Турцию к отводу войск.
На следующее утро (3 января) к работе приступил Фишер. Новый первый морской лорд был в курсе текущих дел, читал разнообразные документы правительства, телеграмму из России и был вполне осведомлён о моей беседе с Китченером. Теперь он послал мне письмо великой важности. Документ полно и ясно показывает позицию Фишера. Взвихренность стиля ни в коей мере не скрывает прозорливости и силы его ума. Я не думаю, что Фишер когда-либо и что-либо предпринимал или высказывал мнение, если какое-то дело с первого взгляда шло вразрез с его основными принципами. Адмирал всегда благоволил глобальному плану пойти на турок и увлечь за собой Балканы. Он видел в Болгарии ключ к положению в регионе. Фишер никогда не боялся рисковать старыми броненосцами в большой игре: морской, военной или дипломатической. Во всём этом, как можно видеть из письма адмирала, мы находились в полном согласии. В том, что большие планы не удались, нет ни моей, ни его вины.
3 января 1915.
Дорогой Уинстон,
Хэнки передал мне, что Военный совет соберётся в следующий вторник: думаю, что это будет похоже на игру в кегли! Каждый принесёт свой план и одна упавшая кегля обрушит все соседние!
Я СЧИТАЮ, ЧТО УДАР ПО ТУРЦИИ ОСТАВИТ ЗА НАМИ ПОЛЕ! Но ЛИШЬ немедленный удар. Иначе нет. Наш же придворный совет затянет дело ещё на пару четвергов. (NB: Когда вы встречались в последний раз и что из этого вышло???)
Мы сойдёмся на бесполезной бомбардировке Дарданелл и износим в ней орудия «Индефатигебла»: их нельзя восстановить и, возможно, придётся поменять. И что хорошего даст нам этот обстрел? Уберут ли турки хотя бы и одного солдата с Кавказа? Война продолжится своим чередом. Вам нужен ОДИН человек!
Вот турецкий план.
I. Назначить сэра У. Робертсона – сейчас генерал-квартирмейстера – командующим экспедиционными силами.
II. Немедленно заменить всех индийцев и 75 000 опытных солдат Джона Френча территориалами и т.п. из Англии (вы сами это предлагали), составить турецкий экспедиционный корпус, погрузить на суда – якобы для защиты Египта – и, СО ВСЕЙ ПОСПЕШНОСТЬЮ отправить в Марсель! И высадить в бухте Безик, прикрываясь до последнего ложными манёврами одновременно с атакой теперешних египетских войск на Хайфу и Александретту. Наши египетские части получат РЕАЛЬНОЕ дело: тот и другой город связаны с нефтяными полями Эдема прямым рельсовым сообщением, их значение неоценимо. Безмерная турецкая концессия – последнее дело архиврага Британии, Маршалля фон Биберштейна, привела германцев в Александретту: мы выбьем их оттуда!
III. Ко времени нашей высадки в Безике, греки пойдут на Галлиполи, болгары – на Константинополь, а русские, сербы и румыны – на Австрию (всё это – ваши слова!).
IV. В то же самое время Стурди форсирует Дарданеллы «маджестиками» и «канопусами». Помоги ему, Господи!
Но великий Наполеон говорил – «ГЕРОЙ» - без этого – «ПОРАЖЕНИЕ». За всю мировую историю хунта ни разу не выигрывала. Вам нужен ОДИН человек!
Ваш, Ф.
Проект Фишера – если брать его в целом – никогда не имел ни малейшего шанса. Могу предположить возражения Робертсона, доверенного человека первого морского лорда, приверженца концентрации войск на главном или решающем театре – одно и то же в понимании сэра Уильяма. Джон Френч и все его офицеры воспротивились бы замене Индийского корпуса и 75 000 опытных солдат на территориальные части; дело могло дойти до отставки главнокомандующего. Следовало ожидать самого резкого протеста от Жоффра и правительства Франции. С третьим параграфом Фишера о греках, болгарах, сербах и румынах согласился бы каждый. Несомненная, заветная цель в той части света. Но оставался вопрос: как этого добиться? Вот суть проблемы. И я увидел решение в четвёртом параграфе Фишера. Так появилось предложение форсировать Дарданеллы старыми линейными кораблями.
Одно весомое соображение следовало за другим, и я начал действовать. Я увидел великую равнодействующую всех мнений – атаку на Дарданеллы, предмет моего постоянного и страстного желания. Аргументы в пользу операции не оставляли сомнений. Казалось, что именно сейчас наивысшие авторитеты в морских, военных и политических делах готовы впрячься в повозку. Вся агитация и влияние Ллойд-Джорджа обратились в сторону Турции и Балкан. Он предлагал иные средства, но преследовал ту же, главную цель – увлечь государства Балкан против турок и Австрии; все его аргументы были равно приложимы и к моему методу. Бальфура весьма привлекали выгоды успешной операции на юго-восточном театре, я вынес это из разговоров с ним. Наконец, несомненный и живой интерес Форин Офиса и Эдвард Грея. Замечательное и явное совпадение мнений. Казалось, что достаточно объединить усилия и дать делу подобающий импульс. Но как осуществить это на практике? Я решил попытаться и, 3 января, при действенном согласии Фишера, и после беседы со специально приглашённым консультантом, знатоком юго-восточного театра Генри Джексоном, отправил телеграмму командующему эскадрой у Дарданелл, вице-адмиралу Кардену.
Адмиралтейство, вице-адмиралу Кардену.
3 января 1915 года.
От первого лорда.
Возможно ли, по вашему мнению, форсировать Дарданеллы одними кораблями?
Предполагается использовать старые броненосцы, оборудованные противоминными устройствами; впереди пойдут угольщики и торговые суда для вылавливания и подрыва мин.
Ценность результата может оправдать жестокие потери.
Сообщите ваше мнение.
Чисто гипотетический запрос. На этой стадии, я не связывал себя даже и общим принципом – атакой против Турции. Я хотел обозреть и взвесить альтернативы, посмотреть, какую поддержку найдёт то или иное предложение. Все начинания, как я указывал в последней главе, были осложнены текущими дебатами о возможном наступлении армии вдоль побережья против Зебрюгге.
Я не ушёл от размышлений о больших делах на северном театре, от мыслей о Боркуме и Балтике. 4 января, накануне заседания Военного совета я написал первому морскому лорду записку по разным пунктам повестки завтрашнего обсуждения, и, среди прочего: «Нам лучше выслушать, что скажут другие о турецком плане и лишь потом занять решительные позиции. Я не пожалею 100 000 человек ради больших политических выгод на Балканском полуострове…»
В тот же день Фишер ответил: «Морские преимущества от обладания Константинополем и ценность поставок пшеницы по Чёрному морю настолько значимы, что я полагаю турецкий план полковника Хэнки насущным, обязательным для исполнения, и неотложным».[10]
Сомнений не оставалось. Если Военный совет одобрит общие принципы нашего плана, мы будем работать над южным, амфибийным проектом вместе, рука об руку, с наивысшим энтузиазмом и проведём его в жизнь активно и самым решительным образом.
5 января пришёл знаменательный ответ адмирала Кардена.
Вице-адмирал Карден первому лорду.
15 января 1915. На вашу телеграмму от 3-го числа. Не думаю, что Дарданеллы можно форсировать стремительным броском.
Пролив может быть пройден обширной операцией со значительным числом кораблей.
В тот день атака на турок и диверсия на Ближнем Востоке заняли одно из главных мест среди всего обсуждения. Все выгоды плана нашли понимание, я зачитал ответ Кардена, и собрание выслушало его с живейшим интересом. Телеграмма получила особое значение: правительству открылась возможность решительно и масштабно изменить положение на Востоке не принимая новых военных обязательств; более того – нашлось эффективное средство помочь великому князю без особых затрат, одной лишь демонстрацией в Дарданеллах. Я вернулся в Адмиралтейство и узнал, что начальник штаба, адмирал Оливер и Генри Джексон обдумали идею постепенного форсирования Проливов в рамках большой операции и отнеслись к ней положительно. Я поговорил с Джексоном. Он заканчивал работу над меморандумом (я прочитал его через несколько дней), возражал против любых попыток прорваться через Проливы одним броском, но упомянул о значительном эффекте бомбардировки 3 ноября и нашёл план постепенного, шаг за шагом, разрушения укреплений привлекательным, хотя и видел нужду в войсках. По его мнению, армия должна была следовать за флотом и довершать дело, в особенности при взятии Константинополя. Итак, трое военных руководителей: начальник штаба, адмирал, специально изучивший театр и адмирал, командир эскадры, пришли к общему и принципиальному согласию. Совершенно разные офицеры с несхожими обязанностями и положением высказались едино. Я безмерно поразился и, 6 января, телеграфировал Кардену:
Первый лорд адмиралу Кардену.
6 января 1915. Ваша точка зрения согласна с мнением высшего командования. Телеграфируйте в подробностях что, по вашему мнению, необходимо подготовить для большой операции, какие силы вам нужны и как вы собираетесь их использовать.
8 января, на следующем заседании Военного совета состоялась долгая дискуссия о восточном театре. Китченер выбирал меж различными возможностями и подчёркнуто высказался в пользу атаки Дарданелл. Он объявил Совету, что видит в Дарданеллах наиболее привлекательную военную цель, поскольку операцию можно провести совместно с флотом. Маршал оценил силы для захвата Дарданелл в 150 000 солдат, но оставил последнее слово до подробного изучения. Он не предложил войск и ясно дал нам понять, что их нет. Тем самым, вклад Китченера, как и предполагалось, ограничился чисто теоретическими рассуждениями.
11 января мы получили от Кардена подробный план.[11] Основную часть документа разработали артиллерийские специалисты «Инфлексибла» и офицер морской пехоты выдающихся способностей – капитан Годфри, один из штабных работников вице-адмирала. Я приведу основные пункты.
Возможная последовательность операций:
(A) Полностью подавить оборону на входе.
(B) Разрушить оборонительные сооружения Проливов до батареи №8 мыса Кефец включительно.
(C) Подавить оборону в Узостях, Чанак.
(D) Очистить проход в минном поле, форсировать Узости, подавить форты за Узостями, затем завершающий прорыв в Мраморное море.
Расчёт необходимых сил: 12 линейных кораблей, 4 с противоминными устройствами. Три линейных крейсера – два из них потребуются для входа в Мраморное море; 3 лёгких крейсера; 1 лидер флотилии; 16 эсминцев; 1 плавучий док для ремонта; 6 субмарин; 4 гидроплана и гидроавианосец «Ла Фудр»; 12 минных тральщиков в том числе и по возможности, 4 флотских; 1 госпитальное судно; 6 угольщиков на острове Тенедос; 2 судна для запасов и снарядов. Указанных сил достаточно с учётом возможных потерь.
Детали операции.
Постоянная корректировка огня гидропланами.
(A) Бомбардировка фортов с закрытых позиций, затем огонь прямой наводкой с эффективной дистанции и полное подавление укреплений; уничтожение торпедных аппаратов и батарей, прикрывающих минное поле на входе в пролив; очистка входа от мин.
(B) Минные тральщики, за ними линейные корабли входят в пролив и идут до позиции, с которой возможно подавить батарею №8.
(C) Интенсивная бомбардировка фортов линейными крейсерами от Габа-Тепе, огонь корректируется с линейных кораблей; затем огонь прямой наводкой с эффективной дистанции до полного подавления укреплений.
(D) Тральщики, за ними линейные корабли поднимаются к Узостям. Начало бомбардировки фортов 22, 23, 24 от Габа-Тепе, корректировка огня по форту 22 гидросамолётами, затем огонь прямой наводкой. Траление мин в Узостях, подавление форта у Нагары огнём прямой наводкой; затем линейные силы, предшествуемые тральщиками, входят в Мраморное море.
На стадии (C) ожидается значительный расход боеприпасов; достаточные их запасы обеспечат успех. «Гебен» серьёзно осложнит этап (В) если поможет обороне у Нагары Тогда, при неудаче подводной атаки, понадобится поддержка линейных крейсеров: огнём от Габа-Тепе или непосредственная.
Срок операции по большей части будет зависеть от стойкости неприятеля под огнём, гарнизон изрядно усилен германцами, влияние окажет и погода. Сейчас время частых штормов. Возможно, что нам понадобится около месяца.
Расход снарядов будет велик. Готовлю примерную оценку ожидаемой потребности.
Расположение эскадр после завершения операции: Мраморное море - 2 линейных крейсера, 4 линейных корабля, 3 лёгких крейсера, 1 лидер флотилии, 12 истребителей миноносцев, 3 субмарины, 1 транспорт снарядов и запасов, 4 минных тральщика, угольщик.
Прочие силы удерживают пролив открытым и прикрывают тральщики на время довершения расчистки минного поля.
План поражал воображение всех, кто видел его. Так было и со мной. Меня восхитили как детали, так и совершенно новая концепция. Я ожидал иного ответа - некоторый план «броска», как это предлагал Фишер - адмирал Стурди форсирует Проливы «канопусами». Копии документа немедленно пошли премьер-министру, некоторым другим адресатам; между посвящёнными завязалась свободная дискуссия. Казалось, что первый морской лорд и начальник штаба одобряют план. Никто, никоим образом и ни разу не усомнился в его технической доброкачественности. Мы посвятили в дело четверых или пятерых из числа великих морских авторитетов, каждый располагал собственным техническим штатом, но ни один не сказал: «Это чушь. Корабли не могут бороться с фортами» и не подверг критике те или иные детали. Случилось наоборот: все нашли, что план чрезвычайно интересен и многое обещает; тем самым, в круге причастных к тайне адмиралтейских сотрудников росло совершенно определённое и благоприятствующее операции мнение. И в это самое время штаб сделал важное предложение, несомненно повлиявшее на ход событий.
Флот получил первый из пяти быстроходных линейных кораблей с 15-ти дюймовыми орудиями: «Куин Элизабет». Мы решили послать его для пробных стрельб и ходовых испытаний в спокойное и безопасное Средиземное море. Корабль шёл к месту назначения и тут штаб предложил опробовать огромные орудия дредноута на укреплениях Дарданелл, отметив, что «Куин Элизабет» может вести огонь, оставаясь за пределами дальности турецких батарей. До этого момента я не думал ни о чём подобном, но значимость предложения тотчас стала очевидной. Мы поняли, что перед нами совершенно новый факт. Более того, появление «Куин Элизабет» сказалось решающим образом. Вице-адмирал Карден не мог и вообразить, что получит этот дредноут. Все прошлые обсуждения и приготовленный адмиралом план никоим образом не учитывали его.
Я запросил у штаба точные планы, приказы и принялся набрасывать список доступных для операции кораблей.
Секретариат. Первому морскому лорду. Начальнику штаба.
12 января.
(1) Форсирование Дарданелл с проходом через пролив эскадры достаточно сильной для разгрома турецкого флота в Мраморном море могут привести к первостепенной победе и изменить положение на востоке полностью и к нашей выгоде.
(2) Представляется возможным обеспечить адмирала Кардена нижеперечисленными кораблями и при этом сохранить должный баланс сил в домашних водах:
«Оушен», «Свитшур» и «Трайэмф» (уже на месте либо отряжены на этот театр), «Вендженс», «Канопус» (с Адриатики), «Альбион» (Мыс Доброй Надежды), «Цезарь» и «Принц Георг» (с Гибралтара).
«Викториес», «Марс», «Магнифишент», «Ганнибал» (в настоящее время отозваны домой для расснащения). «Куин Элизабет» (откомандирован для артиллерийских испытаний в Гибралтар). «Инфлексибл» (отряжен в Средиземное море на смену «Индефатигеблу»). «Индефатигебл» (уже на месте).
Тем самым, домашние воды не теряют ни одного корабля, за исключением и без того предназначенных к расснащению.
(3) В указанном списке не учтены четыре французских линейных корабля в районе операции и шесть прочих кораблей, объявленных для возможного использования…
(4) Дело можно начать 1 февраля обстрелом фортов на входе орудиями «Куин Элизабет» с дальней дистанции. Нет нужды начинать полноценный штурм, пока в точности не выяснится результат первой стадии. Необходимо приготовить всё для тщательного исполнения плана, обеспечить гидропланы и вспомогательные суда. Командующий – адмирал Карден…
Приступайте к разработке детального плана.
У.С.Ч.
Лорд Фишер согласовал документ. Позднее (9 февраля) он пополнил список двумя додредноутами: «Лордом Нельсоном» и «Агамемноном» - значительное подкрепление, повлёкшее соответствующее ослабление Гранд Флита.
13 января я представил проект Военному совету. За сутки до начала заседания я распространил телеграмму Кардена меж главными участниками собрания, включая, естественно, премьер-министра и Китченера. Фельдмаршал посчитал, что это стоящая попытка. Он указал, что «Мы можем ограничиться одной бомбардировкой, если найдём её неэффективной». На заседании присутствовали Фишер и Артур Вильсон. Ни тот ни другой никак не высказался, и я принял их молчание за определённое согласие. Совет принял единогласное решение и записал его в следующем, курьёзном виде:
Адмиралтейству поручено в кратчайшие сроки рассмотреть возможность действенной акции в Адриатическом море, у Каттаро или в ином месте с целью (между прочего) оказать давление на Италию.
Помимо этого, в феврале месяце, Адмиралтейство должно подготовить морскую экспедицию с целью бомбардировать Дарданеллы, захватить Галлиполийский полуостров и, в конечном счёте, Константинополь.
После решения Совета я телеграфировал адмиралу Кардену. Телеграмма отправлена 15 января в согласии с Фишером.
Первый морской лорд и я доложили ваш план Военному совету правительства и получили принципиальное одобрение.
Мы не находим затруднений в предоставлении вам затребованных сил, в том числе и «Куин Элизабет» к 15 февраля.
Мы полностью согласны с вашим планом постепенного, форт за фортом, разрушения обороны как это сделали с Антверпеном немцы.
Мы предлагаем вам возглавить операцию.
Возможно, вашим заместителем станет адмирал Робек.
Чем раньше мы начнём, тем лучше.
В скором времени вы получите детальную инструкцию Адмиралтейства.
Продолжайте работать над планом.
Я начал консультации с правительством Франции и, между всякими предметами, связанными с грядущей операцией, поставил вопрос о реорганизации командования на средиземноморском театре, обрисовал план форсирования Дарданелл и добавил:
В преддверии очень важной операции, Адмиралтейство не желает никаких изменений среди командования в указанном районе Средиземного моря. Вместе с тем, мы надеемся, что эскадра французских броненосцев, вместе с французскими субмаринами, эсминцами и гидроавианосцем «Ла Фудр» примет участие в деле под началом французского контр-адмирала.
Я передал ноту французскому атташе, но прежде позаботился о формальной стороне дела и получил контрасигнатуры премьер-министра, Китченера и Грея, вместе с подписями первого морского лорда и начальника штаба. Документ представлял сугубую важность, и я постарался предупредить любые разночтения.
Равным образом, я сообщил об операции великому князю Николаю.
Теперь читатель видит, что план родился и получил развитие среди моряков и специалистов и никак иначе. Адмирал Карден и его артиллерийские офицеры предложили метод постепенного разрушения фортов бомбардировками с дальней дистанции. Сэр Генри Джексон и специалисты Адмиралтейства приняли идею, изучили и одобрили её в деталях. Верный или нет, но план принадлежит морской Службе. Равным образом, приказы Адмиралтейства готовил начальник штаба и его аппарат. Я набросал список доступных для операции старых линкоров. Но именно штаб предложил добавить к ним «Куин Элизабет» со всеми вытекающими возможностями. И именно первый морской лорд добавил к списку дарданелльского флота два самых мощных корабля: «Лорд Нельсон» и «Агамемнон». Профессиональная концепция задумки никак не замутнена и не испорчена вмешательством гражданских лиц.
Я пишу эти строки без малейшего намерения уйти от ответственности или уменьшить её. Суть не во мне. Я не разрабатывал и не был способен разработать план. Его произвели на свет морские командиры, над ним работали и передали в дело технические специалисты, его одобрил первый морской лорд; я же воспользовался их трудами, провёл план в жизнь и поддерживал всеми доступными мне средствами. Иные падали духом и меняли взгляды без видимых причин, но я твёрдо держался их же предыдущих решений и, в интересах общего и главного дела союзников, неуклонно двигал операцию вперёд, к практическому исполнению.
Так завершилась первая фаза: начало Дарданелльского предприятия. Перед листами документов затруднительно оспаривать факты. Ведущие морские авторитеты и члены Военного совета провели за обсуждением проекта двадцать дней. Негласный адмиралтейский круг обдумывал план как ни один другой вопрос. И до сих пор все мнения были благоприятны. До сих пор никто не возразил и не привёл ни одного контраргумента. В Австралии написана официальная история войны, и её автор посчитал уместным делом подытожить свой рассказ так:
«Невоздержанное воображение Черчилля, его дилетантское невежество в артиллерийском деле, фатальная способность молодого задора увлекать за собою преклонные и не столь живые умы – вот причина Галлиполийской трагедии».
Моё постоянное бремя - тяжкая ответственность перед народом Австралии, и я тешусь надеждой, что австралийцы не ограничатся этим утверждением – грубейшим, более чем ошибочным, менее чем недостаточным, предельно тенденциозным, но примут во внимание факты, говорящие сами за себя.
К середине января наши морские беспокойства дали о себе знать в высоких и причастных к высшим тайнам правительственных кругах. В то время, Джон Джеллико полагал Гранд Флит исключительно уязвимым, мы можем найти резоны в его мемуарах. Письма командующего первому морскому лорду пестрят тревожными расчётами соотношений сил британского и германского флотов применительно к большому бою. Некоторые из дредноутов Джеллико встали на плановый ремонт; два линкора, «Монарх» и «Конкерор», столкнулись и временно вышли из строя. Сэр Джон вернулся к умозрениям прошлогоднего ноября: германцы тайно вооружили новейшие линейные корабли куда как более мощной, чем мы думаем, артиллерией. Но если в ноябре 1914 года он предполагал у врага четыре дредноута с 14-ти дюймовыми орудиями, то теперь – шесть с 15-ти дюймовыми. Подобный метаморфоз был, разумеется, невозможен. Разведка свидетельствовала, что немецкие дредноуты не стоят в доке, а постоянно появляются то тут, то там и мы не могли поверить в грандиозную реконструкцию немецкой артиллерии. Но мне пришлось опровергать эти и иные, равно алармистские идеи. Я назначил специальную комиссию под началом третьего морского лорда, чтобы унять мрачные опасения о великом перевооружении неприятеля.
Другое предложение командующего доставило мне куда как больше хлопот. Джеллико сильнейшим образом беспокоила дислокация линейных крейсеров, и он пожелал перевести их из Форта в Кромарти, поближе к главному флоту. Если бы мы приняли его предложение, то лишились бы всякой возможности ответить на рейд врага против нашего побережья. 16 декабря германцы атаковали Хартлпул, Скарборо и могли повторить эту затею. Кромарти и Скапа равно отстоят от Гельголанда, и уход Битти с линейными крейсерами на столь отдалённую стоянку приводил нас к бессмысленной беспомощности. Я предпочёл бы поступить наоборот и перевести весь линейный флот в Форт. В то время это было невозможно, но я категорически отверг уход линейных крейсеров от стратегического контакта с быстроходными вражескими кораблями. 20 января я написал первому морскому лорду:
Линейные крейсера необходимо держать воедино. Нам постоянно нужна сила, способная управиться со всеми быстроходными кораблями Германии. Если линейные крейсера уйдут в Кромарти, то окажутся на том же расстоянии от Гельголанда, как если бы они стояли в Скапа и, соответственно, в совершенной неспособности защитить берега Англии. Тем самым, я полагаю, что отряд линейных крейсеров нельзя делить или переводить из Форта, разве что адмирал Битти найдёт опасными навигационные условия.
На следующее утро мы с Фишером досконально обсудили состояние Гранд Флита, в том числе и этот вопрос. Первый морской лорд стал на мою сторону и, днём 21 января, я отправил начальнику штаба записку:
Мы не должны ничего менять. Линейные крейсера остаются в Форте единой силой, разве что адмирал Битти найдёт опасными навигационные условия. … Действуйте соответственно.
Эхо воображаемых опасений докатилось до Военного совета. Двадцать первого января премьер-министр написал мне, что собирает Совет 28-го числа и желает увидеть среди приглашённых и Джона Джеллико. Я забеспокоился: враждебные политические токи опять оборачивались против Адмиралтейства. Мне не понравилась затея вызвать Джеллико в Лондон, на Военный совет и лишить Гранд Флит командующего в то время, когда – по словам самого сэра Джона – нам приходилось беспокоиться за силу флота. Все свидетельства указывали на рост вражеской активности. Я воспротивился приглашению Джеллико в столицу.
В начале года, кайзер сделал вывод из дискуссии с Адмирал-штабом и наложил жестокие ограничения на действия германского флота. Адмирал Ингеноль, следуя императорским решениям, собрался отправить на учения в Балтийское море самую мощную из своих эскадр – Третью, из «кайзеров» и «кёнигов», но прежде решил провести ограниченную морскую операцию в Северном море. Стояла плохая погода, и выход откладывался изо дня в день. К середине января, Ингеноль и Адмирал-штаб поверили в неизбежность большого морского наступления Британии. Германцы прослышали о строительстве кораблей-макетов в Белфасте, вообразили план закупорки устьев рек Гельголандской бухты блокировочными судами и провели несколько дней в горячечном возбуждении и наивысшей готовности. Утром 19 января, немецкий гидроплан заметил в шестидесяти милях от Гельголанда «множество английских кораблей, идущих на восток; среди них несколько линейных крейсеров и около ста малых судов». Германцы подумали о начале грандиозной блокировочной операции. В действительности, гарвичские эсминцы и субмарины вышли на рекогносцировку при поддержке линейных крейсеров. Немцы ждали, но ничего не произошло; затем поступили рапорты: британский флот приблизился к берегам Германии значительными силами, но затем ушёл и фон Ингеноль решил, что закупорка рек отменена или на какое-то время отсрочена. 20 января он отменил особые меры предосторожности и 21-го направил Третью эскадру на учения в Балтийское море по Кильскому каналу. Затем последовали противоречивые и путаные распоряжения, германская официальная история рассказывает о них с кислой миной.
Немцы приготовились к отпору, но прозвучал отбой. Казалось естественным, что Ингеноль не будет добиваться морского наступления в Северном море с прежней настоятельностью, как это явствовало из его же директив и записей в военном журнале. Но погода улучшилась и вице-адмирал Эккерман, начальник штаба, решил наверстать упущенные из-за скверных метеорологических условий дела. 22 января он написал командующему:
«Если назавтра погода не переменится и останется такой же, как сегодняшним днём и вечером, крейсера и эсминцы могут выйти к Доггер-банке с большой, по моему мнению, пользой.
Они выйдут ночью, придут на место к утру и вернутся вечером».
Адмирал Ингеноль (говорит германский историк) немедленно понял, что предложение идёт вразрез с его последними указаниями, и сделал заметку на полях:
«Предпочитаю, чтобы подобная акция непременно проводилась всем флотом. К сожалению, в настоящий момент это невозможно»
И, тем не менее, он дал согласие…
Следующим утром, в 10:25, в адрес контр-адмирала Хиппера пошла радиограмма:
«Первая и Вторая разведывательные группы, командующий миноносными силами и две флотилии по выбору командующего разведывательными силами идут на разведку в район Доггер-банки. Выйти этим вечером, после наступления темноты и вернуться завтра вечером, в тёмное время.
Фишер разошёлся со мной по некоторым вопросам – я напишу об этом позже – но сохранил непоколебимую верность и доброе расположение в дни инцидента с Джеллико. Тем днём, 23 января, первый морской лорд слёг с простудой, и оставался дома, в Ачвей Хаус, по соседству с Адмиралтейством. Я посетил адмирала, и мы повели время за долгой и приятной беседой вокруг разнообразных проблем. В полдень или около того я возвратился в адмиралтейский кабинет, но едва успел присесть, как дверь распахнулась и в комнату, без доклада влетел Артур Вильсон. Он пристально смотрел на меня горящими глазами. Из-за спины Вильсона появился Оливер с картами и инструментами.
«Первый лорд, наши друзья собираются высунуться снова».
«Когда?»
«Ночью. У нас есть время, чтобы отправить к ним Битти».
Мы принялись рассылать телеграммы. Сообщения уходили быстрой чередой.
Адмиралтейство, коммодору (Т),[12] Гарвич. Отменяем план Z. Все ваши эсминцы и лёгкие крейсера будут нужны к ночи. Отмените отправку эскортных эсминцев в Ширнесс.
Адмиралтейство, вице-адмиралу «Лайон», Розайт. Будьте готовы к немедленному выходу со всеми линейными крейсерами, лёгкими крейсерами и мореходными эсминцами. Ожидайте приказа.
Адмиралтейство, главнокомандующему Гранд Флита. Первая, Вторая и Четвёртая линейные эскадры, крейсера и лёгкие крейсера должны быть готовы к походу сегодняшним вечером после наступления темноты.
Телеграммы ушли. Сэр Артур коротко изложил содержание перехваченных и декодированных нашими криптографами немецких сообщений и сведения, полученные по другим каналам подведомственной Вильсону разведки. Все быстроходные суда Германии вышли в море с темнотой, и мы определённо ожидаем набег на берега Британии. Коллеги объяснили мне, кто может перехватить немцев.
Размеченная инструментами карта показывала, что в настоящий момент лишь Битти из Форта и Тэрвитт из Гарвича могут выйти на германцев до их удара и отхода. Ни Гранд Флит, ни иные корабли из Кромарти не успеют появиться на сцене до полудня следующих суток. Но у Битти и Тэрвитта вполне достаточно времени, чтобы встретиться с Хиппером при свете дня у Доггер-банки. Вильсон и Оливер успели проложить на карте возможный курс врага. Последовавшие события подтвердили исключительную точность их расчётов. Адмиралы предположили скорость движения вражеских эскадр к нашим берегам, нанесли на карту ежечасные отметки местонахождения неприятеля и проложили маршруты сил перехвата Битти и Тэрвитта – линии от Форта и Гарвича. Вильсон и Оливер замыслили встречу и соединение британских сил на рассвете в некоторой точке за спиной неприятеля, на расстоянии в десять миль или полтора часа ходу от врага; германцы выдвигаются на запад, и мы преграждаем им путь к дому. Затеялось обсуждение: не стоит ли проявить большую предприимчивость, пойти на риск и сместить точку рандеву наших кораблей на восток. Тогда мы с большей уверенностью оказывались между врагом и его домашними портами; вместе с тем, рос и риск упустить германцев при ухудшении погоды. Все помнили, что случилось 16 декабря, и очень опасались такого же исхода. В конечном счёте, мы назначили рандеву на 7 часов следующего утра, 24 января в точке 55013' с.ш., 3012' в.д., в 180 милях от Гельголанда, почти на линии Гельголанд - Ферт-о-Форт.[13] В адрес командующего - Гранд Флит, Скапа; адмирала Бредфорда - Третья линейная эскадра; адмирала Битти - линейные крейсера, Розайт; коммодора Тэрвитта с его лёгкими крейсерами и эсминцами, Гарвич ушла следующая телеграмма.[14]
Этим вечером четыре германских линейных крейсера, шесть лёгких крейсеров и двадцать два эсминца выйдут на поиск к Доггер-банке с возможным возвращением домой к вечеру завтрашнего дня. Завтра, в 7:00 всем наличным линейным крейсерам, лёгким крейсерам и эсминцам из Розайта подойти к точке рандеву 55013' с.ш., 3012' в.д. Коммодор (Т) со всеми имеющимися у него эсминцами и лёгкими крейсерами идёт из Гарвича в указанную точку встречи и, к 7:00, соединяется с эскадрой вице-адмирала с флагом на «Лайоне». Если по пути коммодор (Т) заметит врага на пересекающемся курсе, то атакует его. Б[еспроволочный] т[елеграф] использовать лишь при крайней необходимости. Телеграмма отправлена командующему, флот Метрополии; вице-адмиралу, «Лайон»; вице-адмиралу Третья линейная эскадра; и коммодору (Т).
Мы провели около часа за калькуляциями и в дискуссиях, но первый морской лорд оставался дома и в неведении. Я попросил Артура Вильсона и начальника штаба отнести карты и черновик телеграммы в Ачвей Хаус и, если мнения не разойдутся, отправлять приказ. Фишер вполне согласился с нашими решениями, и дело началось.
Прошёл день, наступил вечер. Читатель может вообразить, как мы переживали эти долгие часы. Мы никому не доверили тайны. В тот вечер я был приглашён на ужин: французский посол чествовал прибывшего в Лондон с важной миссией господина Мильерана, в то время военного министра Франции. Покров знания и неимоверное внутреннее напряжение отделили меня от собравшейся изысканной публики. В декабре мы едва верили нашим источникам информации. Всё было зыбко. Подчас казалось, что ничего не произойдёт. Теперь, после прошлогоднего опыта, я думал лишь об одном – о бое на заре! Первая в истории схватка могучих супердредноутов! Добавьте к этому чувства охотника: хищный зверь шёл прямо в ловушку!
На следующее утро все поднялись затемно. День лишь забрезжил за окнами, когда Фишер, Вильсон, Оливер и я собрались в оперативном пункте. В Адмиралтействе работала обычная ночная смена, служащие разных департаментов. И вдруг перед нами положили телеграмму: началось неотвратимое, рассчитанное с точностью военного парада движение событий. Первая эскадра лёгких крейсеров докладывала на «Лайон» (Битти) и «Айрон Дюк» (Джеллико):
(Отправлено в 7:30 утра. Принято в 8:10 утра). Срочно. Вижу врага. 54054' с.ш., 3030' в.д. Идёт на восток. Линейные крейсера и крейсера, численность неизвестна.
И, через две минуты:
Срочно. 55034' с.ш., 4012' в.д. Вижу врага, крейсера и эсминцы, линейные крейсера, лёгкие крейсера, держит курс юг - юго-восток.
Итак, это свершилось снова!
Я оставался в тихом покое Адмиралтейства и воображал грандиозное сражение - шаг за шагом, минута за минутой в рассудочном, небывало напряжённом возбуждении. Вдали от нас, в открытом море, на палубах боевых кораблей, среди ошеломительного пушечного грома работали иные, морские люди, и их вещному взору открывались обрывки общей картины. Там царил дух дела в его величайшем напряжении, там бурлила ярость боя, там трудились руки и умы – самозабвенно, во всю силу. Но здесь, в Уайтхолле, размеренно тикали часы, молчаливые люди рисовали линии, покрывали листы расчётами, указывали пальцем на карте и роняли тихие, короткие замечания, а другие люди входили в дверь тихой и быстрой походкой и выкладывали перед первыми бумажные полоски, исписанные карандашом. Телеграммы прибывали каждые несколько минут после перехвата и дешифровки, зачастую в неверной последовательности, сплошь и рядом тёмного смысла и каждая депеша отзывалась мысленным образом боя; картина мерцала, меняла смысл, воображение питалось поступавшими сообщениями и металось между надеждой и смятением.
Первая эскадра лёгких крейсеров командующему.
(Послано в 8 утра. Получено в 8:20.) Вражеские корабли изменили курс на С-В.
«Лайон» командующему.
(Послано в 8:30 утра. Получено в 8:37.) Вижу врага: четыре линейных крейсера, четыре лёгких крейсера, эсминцы, число неизвестно, идёт Ю. 61 В. 11 миль. Мои координаты 54050' с.ш., 3037' в.д. Курс Ю. 40 В. 26 узлов.
Командующий Третьей линейной эскадре.
(Послано в 9 утра. Получено в 9:18.) Следуйте к Гельголанду.
Коммодор Тэрвитт командующему.
(Послано в 9:05 утра. Получено в 9:27.) 1-я флотилия и 3-я флотилия за кормой линейных крейсеров. 2 мили.
Командующий Третьей линейной эскадре.
(Послано в 9:20 утра. Получено в 9:28.) Идите на поддержку Первой эскадры линейных крейсеров.
«Лайон» командующему.
(Послано в 9:30 утра. Получено в 9:48.) Завязал бой с вражескими линейными крейсерами. Дистанция 16 000 ярдов.
Первая эскадра лёгких крейсеров «Лайону»
(Послано в 10:08 утра. Получено в 10:18.) Враг выслал на меня замыкающий линейный крейсер. Отхожу.
Первая эскадра лёгких крейсеров «Лайону»
(Послано в 10:21 утра. Получено в 10:27.) Удерживаю контакт с неприятелем.
Первая эскадра лёгких крейсеров командующему и «Лайону»
(Послано в 10:15 утра. Получено в 10:59.) Вражеские дирижабли В-Ю-В.
По-видимому, «Лайон» и Первая эскадра лёгких крейсеров завязали сражение с неприятелем. Затем флагман Битти замолчал. Прошло примерно полтора часа. Судя по всему, Джон Джеллико не выдержал гнетущей тишины.
Командующий «Лайону»
(Послано в 11:01 утра. Получено Адмиралтейством в 11:09.) Вы в бою?
Двадцать очень долгих минут прошли в молчании. Наконец, в 11:37, поступило сообщение, но не от «Лайона» или Первой эскадры линейных крейсеров, а от командира Второй эскадры линейных крейсеров командующему:
Тяжёлый бой с вражескими линейными крейсерами. 54019' с.ш., 5005' в.д.
Кто-то сказал: «Мур рапортует, должно быть «Лайон» уничтожен». В голову пришло неуместное. Я подумал о похоронной службе – чересчур знакомое зрелище, Вестминстерское Аббатство, толпа военных и штатских, гроб, накрытый Юнион Джеком, пронзительная музыка… Битти!
В конечном счёте, видение оказалось ложным, но, увы, близким к истине. «Лайон» был разбит.
Время перенестись из напряжённой атмосферы оперативного пункта к эскадрам в открытом море.
Адмирал Битти с пятью линейными крейсерами («Лайон», «Тайгер», «Принцес Ройял», «Нью Зиленд» и «Индомитебл») и четырьмя лёгкими крейсерами подошёл к точке рандеву с первыми лучами ясного зимнего утра и при спокойном море. Через десять минут он увидел коммодора Тэрвитта на «Аретузе» с семью быстрейшими эсминцами класса «М» - авангардом Гарвичской ударной группы - и тут же ударило первое орудие. «Аврора», нагонявшая коммодора со всей возможной скоростью и отставшая от Тэрвитта на несколько миль вместе с «Андаунтедом» и двадцать одним эсминцем Первой и Третьей флотилий, вошла в контакт с силами Хиппера: «Зейдлиц», «Мольтке», «Дерфлингер», «Блюхер», четыре лёгких крейсера и двадцать два эсминца. Вильсон и Оливер в точности предсказали курс и время появления германского адмирала. «Аврора» открыла огонь по немецкому лёгкому крейсеру и немедленно просигналила, что вступила в бой «с Флотом Открытого Моря». Три линии наступления сошлись чуть ли не в одной точке.
Читателю известны причины вылазки Хиппера. С рассветом корабли немецкого адмирала выстроились в протяжённую линию и, должно быть, пошли на поиск британских рыболовецких судов и лёгких патрульных сил. Дальнейшее очень просто. Хиппер обнаружил против себя многочисленные британские корабли, увидел среди них линейные крейсера и принял немедленное решение - собрал отряд, сделал полный поворот кругом и, со всем проворством, направился домой. К этому времени действующий с равной поспешностью адмирал Битти успел пересечь линию колонны Хиппера к югу от замыкающего германского корабля и к 8 часам в 14 милях от неприятеля бросился вдогон на параллельном курсе. Началось грандиозное состязание быстрейших кораблей двух флотов. Неприятель мог разбросать позади себя мины, и британские корабли уклонились от кильватерной линии Хиппера. Гуденаф с четырьмя лёгкими крейсерами держался немного севернее, Тэрвитт со всеми своими эсминцами и крейсерами – южнее, британские линейные крейсера – южнее Тэрвитта.
При сухопутном преследовании войска движутся по неподвижному полю. В упорной морской погоне относительные позиции противников меняются исподволь, в то время как поле боя уносится назад со скоростью пущенного в галоп коня. В таком положении обе стороны могут остаться надолго. Но британские линейные крейсера постоянно наращивали скорость и вскоре начали явно догонять германцев. К 8:30 ход подняли до 26 узлов: на один узел больше проектной скорости «Индомитебла» и «Нью Зиленда». Битти просигналил: «Отлично, «Индомитебл»» и приказал увеличить скорость сначала до 27, а через короткое время до 28 и 29 узлов, но лишь три головных корабля – «Лайон», за ним «Тайгер» и «Принцесс Ройял» могли развить такой изумительный ход. Битти решил перехватить врага и начать бой тремя кораблями против четырёх.
Дистанция между концевыми германскими кораблями и передовыми британскими неуклонно сокращалась. Супердредноуты развили такую скорость, что эсминцы едва поспевали за ними.
В самом начале, в момент визуального контакта Тэрвитт нацелил свои сорок кораблей в промежуток между эскадрами вражеских линейных крейсеров. Это привело к неудобству: быстроходные эсминцы класса «М» шли на врага бок о бок с линейными крейсерами и могли закрыть им видимость огромными клубами дыма. Но взятый темп не позволял Тэрвитту обойти Битти наперерез, выйти на южный фланг и вести погоню со скоростью минимум в 27 узлов. Тэрвитт мог бы погодить, отстать от линейных крейсеров Битти и пройти за ними на южный фланг, но лишь с опасностью навсегда потерять гонку. Итак, он не мог догнать германцев и обойти голову колонны врага, но оставался немного позади и за линией британских линейных крейсеров; в каком-то смысле, корабли Битти отделяли Тэрвитта от неприятеля.
Около 9 часов «Лайон» открыл огонь.[15] Вплоть до 1914 года, дальность стрельб на артиллерийских учениях не превышала 10 000 ярдов. Весной 1914 года я приказал провести эксперимент со стрельбой на 14 000 ярдов; флот, к всеобщему удивлению, немедленно добился значительной точности. Но этот урок не был должным образом усвоен до самого начала войны. Теперь, в первом же сражении супердредноутов преследователи по своему усмотрению открыли огонь с невиданной дистанции в 20 000 ярдов. Второй залп по «Блюхеру» дал перелёт и «Лайон» начал вести размеренный огонь. Расстояние между противниками непрерывно сокращалось, «Тайгер» и «Принцесс Ройал» открыли огонь и почти немедленно накрыли «Блюхер». Германцы ответили в четверть десятого. «Лайон» сосредоточился на «Дерфлингере», в то время как «Тайгер» и «Принцесс Ройал» продолжили вести огонь по «Блюхеру». Снаряды начали поражать оба немецких корабля. Третий залп ударил «Блюхера» в ватерлинию и замедлил его ход; четвёртый причинил огромные разрушения, вывел из строя две кормовые башни, поразил от 200 до 300 человек. В 9:35 «Нью Зиленд» приблизился к «Блюхеру» на дистанцию действенного огня и Битти дал по эскадре сигнал: заняться своим визави во вражеской колонне, корабль против корабля и сам открыл огонь по немецкому флагману, головному линкору врага, «Зейдлицу». Первый снаряд «Лайона» поразил «Зейдлиц» с расстояния 17 000 ярдов и причинил ужасные разрушения: разбил корму и уничтожил две задние башни. «Орудийные расчёты обоих башен – пишет Шпеер – мгновенно погибли; пламя поднялось на высоту дома».
Тем временем, враг начал отбиваться. «Тайгер» неверно понял приказ и, постоянно промахиваясь, стрелял по «Зейдлицу» вместе с «Лайоном». Командир «Принцесс Ройал» верно выбрал «Дерфлингер», «Нью Зиленд» занимался «Блюхером», «Индомитебл» не успел выйти на дистанцию огня. Тем самым, «Мольтке» остался без оппонента и мог без помех вести огонь по «Лайону».[16] Три головных немецких корабля сосредоточили огонь на «Лайоне» и наш великолепный флагман, неустрашимый корабль адмирала, полтора часа и на предельной скорости шёл через огненный шторм. Море вздымалось мощными фонтанами разрывов, тонны воды падали на палубу. Снаряды ложились вдоль бортов и выпускали в воздух множество осколков. Начиная с половины десятого, вражеские залпы начали накрывать цель. Сразу после десяти утра, снаряд попал в носовую башню «Лайона» и вывел из строя одно из орудий. Через несколько минут, 11-ти дюймовый снаряд пробил броню. В 10:18, в «Лайон» ударили два 12-ти дюймовых снаряда с «Дерфлингера»: первый пробил броню и взорвался внутри корабля; несколько отсеков было затоплено. Второй попал в броневой лист ниже ватерлинии. Битти пренебрёг боевой рубкой и стоял среди офицеров на открытом мостике; он вёл корабль на предельной скорости, ни на мгновение не снижая хода и, время от времени, делал зигзаги, сбивая с цели вражеских артиллеристов. Положение казалось благоприятным. Ни один из линейных крейсеров не получил серьёзных увечий, подоспевший «Индомитебл» мог взять на себя отставшие и повреждённые корабли врага. Но приближался кризис боя.
В 10:22 корабли Битти заволокло густым дымом. Адмирал отдал линейным крейсерам приказ: «Перестроиться в строй пеленга С.С.З»,[17] и идти вперёд на предельной скорости. Он решил вывести линейные крейсера из-под завесы дыма, водных брызг, и подвести замыкающие корабли эскадры к неприятелю. Германцы шли строем пеленга на левый борт «Зейдлица». Вражеские флотилии изменили курс и повернули направо, вынуждая Битти идти у них за кормой по сброшенным минам и торпедам. Парфянский приём германцев заставил Битти воздержаться от сближения и удерживать параллельный курс под ужасным огнём. Горящий «Блюхер» отстал от вражеского строя; в 10:45 Битти приказал «Индомитеблу» - корабль несколько отстал от основных сил, но быстро приближался - «Атаковать врага, прорывающегося на север», имея в виду «Блюхер» и, вслед за тем, предпринял ещё несколько попыток сблизиться с неприятелем. К тому времени, «Лайон» успел получить четырнадцать попаданий, но в 10:52, в самом разгаре боя с «Зейдлицем», «Мольтке» и «Дерфлингером» новый удар внезапно застопорил ход флагмана и решил судьбу нашей, казалось бы, полной победы самым фатальным образом. Двигатель левого борта вышел из строя, «Лайон» дал крен в 10 градусов, за несколько минут его скорость упала до 15-ти узлов.
В момент (10:54), когда разбитый «Лайон» выпал из линии, а «Тайгер», «Принцесс Ройал» и «Нью Зиленд» быстро догоняли повреждённый флагман, адмиралу Битти донесли о перископе с правого борта. Субмарину заметили с фор-марса «Лайона», её увидел сам Битти и все его офицеры; сегодня мы знаем, что в то время и на том самом месте действительно находились подводные лодки врага. Битти решил ответить на новую опасность быстрым манёвром и приказал всей эскадре повернуть на 8 румбов влево, то есть идти через зады неприятельского строя под прямым углом к предыдущему курсу. Битти предполагал лишь кратковременный манёвр и через четыре минуты отдал новый приказ: «Курс на северо-восток», но дело успело выйти из-под его контроля. «Лайон» остался далеко за кормой соратников. Прожектора флагмана были разбиты, беспроводная установка умолкла, из всех сигнальных средств остались лишь флаги. Могучие линкоры, друзья и враги рассекали море на скорости около 30-ти миль в час, любое отклонение тотчас меняло рисунок боя, а «Лайон», корабль адмирала Битти, душа и дирижёр битвы, охромел и почти лишился голоса. Битти дал два последних сигнала: «Атакуйте хвост неприятельского строя» и, затем, указание: «Держитесь ближе к противнику. Повторите последний сигнал». Но комбинацию развевающихся сигнальных флагов было трудно прочесть, и ни один линейный крейсер не получил приказа.
В сложившихся обстоятельствах команду над эскадрой принял контр-адмирал Мур: он шёл на «Нью Зиленде», теперь третьем корабле в строю. Большую часть моего министерства Мур работал в Адмиралтействе третьим морским лордом. Выдающиеся способности адмирала превосходно подходили именно для этой должности, но он настоял на морском, подобающем его рангу и стажу, командовании. Мы удовлетворили желание Мура; теперь морскому командиру улыбнулась фортуна, но улыбнулась как-то двусмысленно. Прежде всего, адмирал не был уверен, что получил право вести эскадру. Формальной передачи командования не состоялось. Он не понимал, почему адмирал Битти резко отвернул на север. Ему не доложили о появлении вражеских субмарин. Сигнал «Атакуйте хвост неприятельского строя» был поднят на «Лайоне» до спуска предыдущего сигнала «Курс на северо-восток». Линейные крейсера прочли оба сигнала вместе; перед Муром, на северо-востоке жестоко претерпевал одинокий «Блюхер» и адмирал понял комбинацию флагов как ясный приказ атаковать его. Ни Мур, ни один из линейных крейсеров не увидели последнего сигнала «Держитесь ближе к противнику». «Тайгер», теперь первый корабль в строю, сохранил прежний курс, следуя ложно понятым приказам Битти - он трактовал их так же, как Мур - и новый командир эскадры позволил головному крейсеру идти в прежнем направлении. Мур отдал свой первый приказ в 11:45, чуть ли не через час после несчастного выхода «Лайона» из строя.
Операция распалась на отдельные эпизоды. Четыре британских линейных крейсера прекратили огонь по отступающим германцам и начали кружить вокруг «Блюхера» - он получил ужасные повреждения, но всё ещё отбивался от лёгких крейсеров и эсминцев «М»-класса. В десять минут первого, «Блюхер», сражавшийся до конца, отчаянно и безнадёжно, перевернулся и затонул. Мы подобрали двести пятьдесят уцелевших из всей команды в двенадцать сотен человек; британские эсминцы и лёгкие крейсера могли бы спасти и больше, но германский гидроплан, не разбирая цели, сбросил бомбы на спасателей-англичан и тонущих немцев. Хиппера спас единственный, фатальный выстрел по «Лайону»; германский адмирал избежал почти неминуемого уничтожения и на предельно возможной скорости ушёл к Гельголанду. Идти оставалось 80 миль. У Хиппера уцелело три корабля, на двух полыхал пожар, мёртвые и раненые лежали среди нагромождения обломков. Уже второй раз германской эскадре линейных крейсеров удалось вырваться из смертельного захвата.
По мнению профессионалов, морских начальников Мура, действия и бездействие контр-адмирала имели под собой основание. Мур не отошёл от строгой трактовки полученных указаний. Он не знал о последнем, не дошедшем до британских кораблей сигнале «Держитесь ближе к противнику» и увидел в последовательности предшествующих распоряжений некоторый резон к прекращению боя, по причине, неизвестной контр-адмиралу Муру, но весомой для самого отважного морского лидера Британии. «Лайон» остался позади, и было непросто понять - в самом ли деле пришло время взять на себя командование. Великое уважение Мура к адмиралу Битти не позволило ему поспешить с перехватом управления и придало особый смысл сигналу изменить курс и идти наперерез хвосту вражеского строя. Подобные соображения вполне могли определить действия Мура на четверть часа, но четверть часа – долгое время. Британские корабли с трудом поспевали за противником, они имели совсем небольшое преимущество в скорости, и, после ухода с параллельного курса, начали тотчас и быстро терять дистанцию. После того как Мур уверился в выходе Битти из игры, он мог беспрепятственно вернуть эскадру на прежний курс, продолжить погоню за ускользающими кораблями Хиппера и войти с ними в огневой контакт через какое-то – теперь уже необходимо продолжительное время – вблизи Гельголанда, поблизости от Флота Открытого Моря.
……
Морские сражения взыскивают с адмиралов куда как строже чем сухопутные битвы с генералов. Адмирал лично ведёт флот в бой, подчас под жестоким огнём и с великой опасностью для любого человека на любом из кораблей; генерал, помимо своего желания, не может покинуть штаб и пребывает в полном спокойствии за десять, пятнадцать или даже двадцать миль от поля боя. Генералу приходится полагаться на рапорты из бригад, дивизий, корпусов; он принимает сведения и отправляет приказы через одни и те же каналы, предварительно обсудив дело со штабными работниками; адмирал видит бой своими собственными глазами и слова, направляющие движение могучих сил, сходят с его собственных губ. Одна фаза морского сражения следует за другой с промежутком в две или три минуты; современный командарм отходит от рутины и направляет ход сухопутной операции свежими решениями раз в два или три часа, а то и дня. Адмирал – или его преемник - управляет морским боем с самого начала, непрерывно, пока способен подавать сигналы; на суше, после «часа ноль», сражение полностью и на несколько времени уходит из-под контроля генерала.
Наземное поражение находит сотни объяснений, последствия любой ошибки могут быть завуалированы. Самое простое – продолжить атаку на следующий день, в ином направлении и в других обстоятельствах. Но на море невозможно начать дело заново. Бой окончен, враг удалился на многие месяцы. Адмирал ежеминутно отдаёт приказы, и все они непременно заносятся в судовой журнал, необходимую принадлежность каждого судна. Огромные корабли - если их механизмы исправны – всецело подчиняются человеческой воле и, пунктуально и неуклонно, идут в указанных направлениях. Курс и скорость судна обязательно и постоянно записываются. Какой бы корабль ни погиб, ценность его известна. Списки потерь публикуются. Карта и компас доподлинно устанавливают местонахождение и манёвры любого из кораблей, его позицию относительно прочих. Поле боя плоское и почти неизменное. Мы можем потребовать и получить объяснения по любому обстоятельству боя, тщательно реконструировать полную картину событий и подвергнуть её глубокому ретроспективному анализу. Прежде чем вынести суждение, здравомыслящий и объективный человек вспомнит обо всём этом.
Печальные события пошли своим чередом, но Битти остался далеко позади. Он был уверен, что погоня продолжена, покинул подбитый «Лайон», поднял флаг на эсминце «Эттек» и поспешил вперёд, в надежде успеть к сражению. Вместо этого, вскоре после полудня адмирал увидел идущие навстречу корабли и узнал, что остатку вражеских сил удалось уйти. В первом и горьком порыве Битти приказал возобновить преследование, хотя никаких шансов на успех не оставалось. Мы потеряли двадцать или тридцать драгоценных минут и с ними двадцать или тридцать тысяч ярдов. Невосполнимая потеря. Битти понял, что дальнейшая погоня бесцельна и повернул назад - спасать «Лайон», вести его в Форт.
Какое-то время, состояние «Лайона» казалось критическим: скорость упала до 8 узлов, усилившийся крен вызывал серьёзные опасения. В конце концов, машины линейного крейсера вовсе отказались работать. «Индомитебл» взял «Лайон» на буксир и повёл в Форт: в долгий, медленный и опасный путь домой. Всю ночь 24 января и все следующие сутки, 25 января, шестьдесят эсминцев Тэрвитта проделывали непрерывные эволюции вокруг разбитого корабля, защищая его от торпед и подводных атак. «Если заметите субмарины – приказал коммодор – бейте их и тараньте, не обращая внимания на соседей». Днём 26 января «Лайон», принятый со всеобщим ликованием, благополучно встал на якорь в Розайте.
Победа у Доггер-банки сразу же и на некоторое время отвратила враждебные движения от моей администрации. Адмиралтейство принимало поздравления со всех сторон, мы снова пользовались подобающим престижем. По общему мнению, флот одержал несомненную и серьёзную победу: утопил «Блюхера» и причинил тяжёлые повреждения иным кораблям Германии. Кайзер, под тяжёлым впечатлением от случившегося, подтвердил свои запреты августа 1914 года. Все начинания германского адмиралтейства были решительно прекращены и, если не считать подводной войны, следующие пятнадцать месяцев прошли в безмятежном спокойствии на Северном море и в домашних водах. Нейтральные страны увидели веское доказательство британского морского превосходства; англичане заметно укрепились в доверии и благожелательных чувствах к своему Адмиралтейству.
Вплоть до 20 января 1915 года мы были едины в намерении атаковать Дарданеллы с моря. Военное ведомство, Форин Офис и Адмиралтейство отнеслись к плану равно серьёзным образом. Правительство приняло решение, но оно не было ни окончательным, ни бесповоротным - Военный совет благословил нас на работу и поручил Адмиралтейству подсчитать ресурсы и выработать планы. Если операция проваливалась на стадии разработки, было бы проще простого сообщить об этом Кабинету и оставить затею. Но привлечённые к делу адмиралы трудились в полном согласии, штабная работа успешно продвигалась вперёд. В конце января мы завершили многие приготовления: пошли приказы, задвигались корабли, правительства России и Франции успели о многом договориться и именно в этот момент Фишер начал выказывать растущую неприязнь к операции и препятствовать её ходу.
Между тем, морское или амфибийное наступление Британии в северных водах всё более отсрочивалось. Письма Джеллико не оставляли сомнений: попытка атаковать Боркум и войти в Балтийское море отвращала командующего как ничто на свете. Штаб Гранд Флита следовал политике пассивного ожидания при одновременном и всемерном усилении флота и претендовал на каждый вновь построенный корабль. Френч предложил наступать вдоль бельгийского берега, но сопротивление Жоффра покончило и с этим замыслом. Стало ясно, что в обозримом времени серьёзных морских дел на северном театре не предвидится и что любой план, исподволь подводящий к наступлению на севере не найдёт поддержки у командующего флотом.
В подобных обстоятельствах я всё более радел за судьбу средиземноморского начинания. Казалось, что после провала и отсрочки иных альтернатив мы можем употребить излишек кораблей и боеприпасов именно там. Нам удалось подготовить реальный, подобающе разработанный план для одного лишь Средиземного моря, и только этот план пользовался мощной и единой поддержкой моряков и политиков.
Командующий согласился отправить в Средиземноморье линейный крейсер «Куин Элизабет» в компании с другими сильными кораблями, но тут же начал жаловаться на слабость Гранд Флита, на свои недостаточные резервы и нашёл – впервые и вдруг - благодарного слушателя в первом морском лорде. Лорд Фишер внезапно невзлюбил дарданелльский проект. Проливы встали в повестку дня именно и прежде всего из-за отказа самого Фишера от бомбардировок и блокады Зебрюгге. Значение средиземноморской операции неизмеримо возросло, после отказа Френча от наступления вдоль побережья Бельгии. На Зебрюгге настаивал Военный совет и штаб Адмиралтейства, в особенности Артур Вильсон. Так, 4 января он писал: «Если мы не заблокируем канал Зебрюгге, то будем нести постоянный урон в кораблях и транспортных судах. Если бы флот перекрыл канал во время последнего обстрела, то не потерял бы «Формидейбл». Мы не можем держать наши корабли взаперти без ущерба для их боевых качеств. До сего дня лишь малая часть морских потерь приходится на активные операции». Я всецело согласился с сэром Артуром. В конечном счёте, как это прекрасно известно, мы заблокировали Зебрюгге, но к тому времени трудности неимоверно возросли, и флот понёс тяжкий урон. Первый морской лорд нашёл себя в одиночестве, чрезвычайно возбудился и распространил нерасположение к блокаде Зебрюгге не только на Дарданелльскую операцию, но и на любой план действий флота против вражеских берегов без сопутствующей и крупной атаки сухопутными силами. В конечном счёте, он начал резко противиться вторжению с моря во всякой форме и в любом районе. Удивительное мнение, идущее вразрез с прежними и позднейшими взглядами Фишера; тем более необходимо остановиться на этой странной перемене.
Фишер не ставил под сомнение детали той или иной операции. К примеру, он не рассматривал Дарданелльское дело с артиллерийской или какой-то иной, чисто технической точки зрения: с подобной аргументацией всегда возможно согласиться – вплоть до отмены плана - или поспорить. Он утверждал, что операция серьёзно скажется на силе Гранд Флита и нашем морском превосходстве. Но я знал этот предмет досконально. Ещё в ноябре мы с Фишером, рука об руку, отрицали ровно такие же утверждения Джеллико. С тех пор не прошло и двух месяцев. В мрачных опасениях первого морского лорда не было реального содержания. Его неприязнь питалась чем-то иным, сокрытым от меня. Фишер отвернулся от операции, которую прежде и охотно поддерживал под влиянием каких-то сомнений, задних мыслей, тех или иных побуждений. Но что бы ни мучило Фишера, нам надлежало идти вперёд и не позволять каким-то неясным опасениям застопорить ход дела. Пришлось пуститься на поиски рационального объяснения.
20 января я ответил на истинные или мнимые опасения Фишера запиской:
Похоже, что за время работы в Адмиралтействе вы стали по-иному оценивать соотношение сил Гранд Флита и Флота Открытого Моря. Ещё в ноябре вы советовали отъять у Гранд Флита «Принцес Ройал», «Инфлексибл» и «Инвинсибл» заодно с восемью «Кинг Эдуардами» и пятью «Дунканами» - всего 16 кораблей основных типов - часть для временных нужд, но броненосцы – для постоянной службы на юге. Мы пошли на это. С тех пор, в распоряжение командующего вернулись 8 «Кинг Эдуардов» и «Принцесс Ройал»; ему передали «Индомитебл»; он получил «Уорриор», «Дюк оф Эдинбург», «Блэк Принс», «Глостер», «Ярмут», «Кэролайн», «Галатею», «Донегол», «Левиафан», 16 дополнительных эсминцев и, как я полагаю, не менее 50 тральщиков и яхт. К Джеллико пришло внушительное подкрепление, и я не знаю, что за новые обстоятельства или какое усиление противника может встревожить нас теперь, если мы не тревожились в ноябре, до пополнения Гранд Флита.
Фишер не стал спорить о главном, но вернулся к вопросу об эсминцах - в самом деле, слабейшему нашему пункту – и потребовал отозвать от Дарданелл целую флотилию. Я не мог согласиться с первым морским лордом. Изъятие эсминцев парализовало бы весь дарданелльский флот и перечеркнуло выношенные штабом планы. Тем временем, Вильсон возобновил настойчивые требования атаковать Зебрюгге.
Двойной нажим довёл дело до кризиса.
25 января 1915. Первому лорду.
Я более не хочу бесполезно противиться планам Военного совета, но прошу до следующего заседания напечатать и раздать его членам прилагаемый документ.
В приложенном к письму меморандуме, флоту предлагалось следовать политике «постоянного давления» и оставаться в бездействии вплоть до генерального сражения. Здесь стоит процитировать один из параграфов.
Среди всех возможных стратегических положений, политика морской обороны, выбранная Германией, наиболее затруднительна и чревата опасностями для противостоящей стороны, если она столь же слаба на земле, как мы и если противник так же силён на суше, как Германия. Но если обратиться к нашей истории, можно увидеть схожие ситуации. Германия использует тот же метод что и Франция во всех морских с нами войнах.
Сегодня мы должны ответить ровно так же как отвечали в прошлом, а именно: довольствоваться господством на морях и взращивать силы пока постоянное давление морской мощи не вынудит вражеский флот атаковать нас в невыгодных для неприятеля условиях.
Во время Семилетней войны французы пять лет удерживали флот от решительного сражения. Нельсон сторожил Тулон два года. Джон Джеллико ждёт сравнительно недолго – шесть месяцев; он скрашивает ожидание в разнообразных действиях, и успел значительно подорвать силы врага.
Давление сегодняшней морской мощи сказывается не менее, но, вероятно даже сильнее чем это было в прошлом и скорее приведёт к бою, но это долгий процесс и нам потребуется великое терпение. Враг осознает, что наземное наступление провалилось и почти непременно начнёт искать решения в море. Это первая из причин копить ресурсы. Вторая причина: действия на морях и связанные с этим беспокойства раздражают нейтралов куда как больше чем любые сухопутные бои; активность сильнейшей морской державы уводит их к неприятелю. Мы можем уйти от подобного развития событий лишь с обретением абсолютного морского господства.
Мы подыграем германцам, если начнём рисковать кораблями во вспомогательных операциях: например, бомбардировать берега или атаковать фортификации без сотрудничества с армией. У немцев появится шанс перехватить наш флот приблизительно равными силами. Теперь нам предлагается затеять продолжительную бомбардировку Дарданелльских фортов, но обстрел с моря берегов и укреплений не может быть оправдан ничем кроме надежды вовлечь неприятеля в генеральное сражение.
Вот жизненно важный принцип: пока Флот Открытого Моря сохраняет свою великую силу и блистательную артиллерийскую эффективность, флот Британии категорически не должен предпринимать никаких операций, могущих ослабить его теперешнее превосходство. … Пусть старые корабли и не представляют ценности, но вместе с ними погибнут и люди – единственный, на сегодня, резерв Гранд Флита.
Нам чрезвычайно трудно, но вместе с тем и чрезвычайно важно остаться пассивными до времени: до тех пор, пока мы не вынудим обороняющегося врага бросить флот в генеральное сражение. …
Повторюсь: первая задача британской армии – помогать флоту править морями. Так, военные могли бы совместно с флотом атаковать Зебрюгге или форсировать Дарданеллы; возможно, что тогда в море вышел бы германский либо турецкий флот. Но в это трудно поверить. Британская армия останется на маленьком участке союзного фронта во Франции и предоставит флоту не более помощи, как если бы она стояла в Тимбукту.
Наша страна пользуется всеми выгодами мощного флота и должна оставаться в спокойном наслаждении своими преимуществами, не расточая силы в бесполезных для укрепления нашей позиции делах.
Фишер.
Думаю, что этот документ, за исключением последних и весьма характерных фраз не обязан своим появлением перу Джона Фишера. Бумагу приготовили по его указанию. Меморандум шёл вразрез со всеми моими убеждениями. Никто и ничуть не желал «расточать силы в бесполезных для укрепления нашей позиции делах». Писать так значило подменять аргумент сомнительным предположением. Но доктрина Фишера - даже если и избавить документ от последней фразы – обрекала нас на полнейшее бездействие. После того как я покинул офис, командующий и Адмиралтейство взялись проводить именно такую политику и именно такой