За то читал Адама Смита. Строфа 1-VII в двух исторических пейзажах.

 

… «Всему пора!
То, что было мускус темный,
Стало нынче камфора».
А.Пушкин.

 

Любезный мой Смит, я очень доволен Вашим трудом.книга Ваша отличается глубиной, основательностью, проницательностью, …в ней рассыпана такая масса примеров и любопытных фактов, что она должна, в конце концов, привлечь всеобщее внимание.

Дэвид Юм – Адаму Смиту.

 

 

1. Тезис.

2. Два Онегина.

3. Шаткое основание.

4. Кучи ассигнаций.

4.1. Человек - чиновник.

4.2. Человек-помещик.

4.3. «Сырой угол» России.

4.4. Доходная часть бюджета старшего Онегина.

5. Визит Адама Смита.

5.1. Хлебные цены.

5.2. Лён.

5.3. Вексельный курс.

5.4. Новая подать и новый налог.

5.5. Попытка подсчёта убытков.

6. Бумажная пена.

7. Злокозненный государственный секретарь.

7.1. Пресечение бумажного потока.

7.2 Дверь, отпертая в пустоту.

7.3. Всеобщее бедствие.

8. Разговор отца с сыном.

9. Двух-смысленная строфа.

9.1. Его феодальная рента.

9.2. Опоры внутренней хронологии.

9.3. Синтез.

 

1. Тезис.

Пойдём от сути. В VII строфе первой главы Евгения Онегина:

(1)          Высокой страсти не имея
(2)          Для звуков жизни не щадить,
(3)          Не мог он ямба от хорея,
(4)          Как мы ни бились, отличить.
(5)          Бранил Гомера, Феокрита;
(6)          За то читал Адама Смита,
(7)          И был глубокой эконом,
(8)          То есть, умел судить о том,
(9)          Как государство богатеет,
(10)        И чем живет, и почему
(11)        Не нужно золота ему,
(12)        Когда простой продукт имеет.
(13)        Отец понять его не мог
(14)        И земли отдавал в залог {[1]}.

 

стихи (5) – (12) вполне соответствуют – буквально, по смыслу, по слегка закамуфлированному смыслу - некоторым местам «Записки о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Н.М.Карамзина.

Именно,

(5)         «Бранил Гомера, Феокрита»:

… Доселе в самых просвещенных государствах требовалось от чиновников только необходимого для их службы знания: науки инженерной — от инженера, законоведения — от судьи и проч. У нас председатель Гражданской палаты обязан знать Гомера и Феокрита, секретарь сенатский — свойство оксигена и всех газов. Вице-губернатор — пифагорову фигуру, надзиратель в доме сумасшедших — римское право, или умрут коллежскими и титулярными советниками. Ни 40-летняя деятельность государственная, ни важные заслуги не освобождают от долга знать вещи, совсем для нас чуждые и бесполезные. Никогда любовь к наукам не производила действия, столь несогласного с их целью! {[2]}  {[3]}

 

(9)-(12)           Как государство богатеет, / И чем живет, и почему / Не нужно золота ему, / Когда простой продукт имеет:

Казна богатеет только двумя способами: размножением вещей или уменьшением расходов, промышленностью или бережливостью. Если год от года будет у нас более хлеба, сукон, кож, холста, то содержание армий должно стоить менее, а тщательная экономия богатее золотых рудников…. Если бы государь дал нам клейменные щепки и велел ходить им вместо рублей, нашедши способ предохранять нас от фальшивых монет деревянных, то мы взяли бы и щепки.

… сильное государство, богатое вещами, должно ли признать себя нищим, должно ли не иметь ни армии, ни флотов для того, что у него, по обстоятельствам, нет в избытке ни серебра, ни золота? Самое золото имеет гораздо более вообразительного, нежели внутреннего достоинства. Кто бы за его блесточку отдал зимою теплую шубу, если бы оно ценилось только по своей собственной пользе? Но отдаю шубу и беру блесточку, когда могу обойтись без первой, а на вторую купить себе кафтан. Если мне дают кафтан и за бумажку, то бумажка и блесточка для меня равно драгоценны. Ассигнации уменьшаются в цене от своего размножения; золото и серебро также. Открытие Америки произвело в оценке европейских товаров действие, подобное тому, что видим ныне в России от ассигнаций. Сей закон соразмерности непреложен. {[4]}

 

Что касается знаменитого (6) – «За то читал Адама Смита» - достаточно простейшего размышления, чтобы убедится в искомом – цитируемая здесь часть записки Карамзина сплошь посвящена оценке (в основном оценке самой критической) деятельности М.М.Сперанского.

Говоря о «Гомере и Феокрите», Карамзин критикует манифесты Александра I – Сперанского об образовательном цензе для чиновников; затем идёт анализ финансовой реформы Сперанского (1810 год). Но реформа эта – вернее, её теоретическое основание - строилась Сперанским по Адаму Смиту (насколько Сперанский понимал и мог использовать идеи шотландского мудреца).

В Европе господствовали в то время, почти безусловно, идеи гениального Адама Смита. ... Некоторые из многочисленных переложений Английского ученого, слитые с умозрениями Французских экономистов и разведенные многословными комментариями Немецких писателей той эпохи, проникли в Петербург. Но, быв преподаваемы и при Дворе (академиком Шторхом) и в учебных заведениях (профессором Балугьянским), эти теории долго оставались без всякого влияния и воздействия на меры правительства. Сперанский первый у нас покусился ввести их в практику. {[5]}

 

Теоретические основы реформы – знаменитый «План финансов» Сперанского – был переработанной запиской того самого Балугьянского, специалиста и преподавателя смиттианского учения -

Из.. Балугьянского, Вирста и Якоби, Сперанский образовал, для составления Финансового плана, особый комитет. Но совокупный их труд не удовлетворил его и он предпочел обратиться к тем идеям, которые были изложены в прежней работе Балугьянского. Последний, человек добрый, рыцарь благородства, полный усердия и очень ученый, и вовсе не практический, написал, вследствие того, обширную записку на Французском языке, которую Сперанский переложил на Русский, но в другой форме и со многими переменами и дополнениями. В этом виде записка была потом рассматриваема и обсуживаема, в домашних совещаниях, за обедами у графа Северина Потоцкого… в которых, сверх Сперанского, участвовали только адмирал Николай Семенович Мордвинов, Кочубей, Кампенгаузен и Балугьянский.

Наконец все подверглось официальному еще пересмотру в особом комитете, собиравшемся у Гурьева, и результат сказанных совещаний и пересмотров – окончательно изготовленный план Финансов - был, как мы говорили, вручен Императором Александром председателю государственного совета в самый день его открытия (1-го января 1810-го года). Об этом плане упоминалось и в том манифесте при котором было издано образование совета. {[6]}

 

Вот тезис о непосредственной связи, то есть о заимствовании и переработке части «Записки» Карамзина в стихи (5) – (12), и он (тезис) имеет некоторое подтверждение. Кажется, отец и сын Онегины говорят о Сперанском и его реформах – и говорят словами Карамзина в обработке Пушкина. Собственно, это основная мысль моей работы. Далее я буду ходить вокруг этого центра, размышляя как о корректности вышеприведенного утверждения, так и о возможных из него выводах.

 

Немедленно появляются несколько вопросов.

- По принятой внутренней хронологии романа, строфу эту датируют 1818 – 1819 годами (см. напр. Лотман {[7]},  {[8]}). Зачем людям 20-х говорить словами Карамзина – словами «Записки», что была подана автором адресату, Александру I, вечером 18 марта 1811 года? И что прочитана была императором в ночь с 18 на 19-е марта 1811 года? Записки, посвящённой – во второй своей части – злободневным вопросам дня (хотя и с точки зрения русской вековечности). С тех пор до 20-х годов много воды утекло; общество совсем иное; прошла война; Сперанский ещё в Сибири; его довоенные дела если и не забыты, то никак не на слуху?

- «Записка» Карамзина опубликована впервые в Берлине, в 1861 году «хотя и не совсем исправно». {[9]} До этого, документ ходил только и в лучшем случае в списках – что знали о нём отец и сын Онегины? А сам автор, то есть А.С.Пушкин? Строфа 1-VII написана и отделана между 9 мая и 22 октября 1823 года.

- И о чём же говорят отец и сын Онегины? Как можно прочитать текст Пушкина, полагая указанные заимствования из «Записки» Карамзина? В чём наш, читательский интерес?

 

2. Два Онегина.

По первому вопросу: кажется, что строфа 1-VII несёт признаки и «довоенного», и «послевоенного» петербургского быта, то есть и 1810-11-го и 1818-го года. В ней странным образом показаны два Онегина – вернее три, потому что для 1811 года существенной становится фигура Онегина-отца. Перенос 1-VII в 1810-11 год, то есть во время, когда молодой, шестнадцатилетний Евгений «увидел свет» даёт осмысленный с исторической точки зрения результат.

Традиционное место 1-VII в хронологии романа – 1818-1819 год. Основания следующие: между 1815 и 1821 годом некоторые столичные люди, молодые и не очень, но все с желанием перемен и прогресса организовались в две группы – легальную, более литературного направления – «Арзамас» - и в тайную (хотя был это секрет Полишинеля) – «Союз Благоденствия», русское подобие «Тугендбунда». «Арзамас» просуществовал с 1815 по 1818, «Союз благоденствия» - с 1818 по 1821.

Нравы «Союза» даны Пушкиным в «Романе в письмах»: {[10]}

Твои умозрительные и важные рассуждения принадлежат к 1818 году. В то время строгость правил и политическая экономия были в моде. Мы являлись на балы не снимая шпаг — нам было неприлично танцевать, и некогда заниматься дамами. Честь имею донести тебе, теперь это всё переменилось. — Французский кадриль заменил Адама Смита, [всякой] волочится и веселится как умеет.

Затем, случилось так, что и в «Арзамасе» и в «Союзе Благоденствия» участвовал Николай Иванович Тургенев, кто - если судить по комментарию Лотмана, {[11]} - предпочитал экономистов Гомеру.

… в тех кругах Союза Благоденствия, с которыми соприкасался П (кружок Н.И.Тургенева), увлечение античной поэзией вызывало ироническое отношение. П были известны слова Тургенева во вступительной речи при приеме в «Арзамас», иронически противопоставлявшие бесполезный, по его мнению, перевод «Илиады» Гнедичем полезным сочинениям по политической экономии: «Я, занимая мысли мои <...> финансами, вздумал, что приличнее было бы помощнику библиотекаря и переводчику Гомера, вместо Илиады, перевести в стихах, и даже экзаметрами, например: Süssmiich Göttliche Ordnung или Justi Abharidiung von den Steuern und Abgaben», то есть Зюссмильх, «Божественный порядок», «Трактат о налогах и доходах» Юсти — произведения экономистов, изучавшиеся Тургеневым в Геттингене…

Отмечу, впрочем, что цитата эта не полна, а если дать её полностью – экономисты Зюссмильх и Юсти кажутся Тургеневу ещё скучнее и бесполезнее Гомера. {[12]}

Я, занимая мысли мои, всегда, даже и в Библиотеке, финансами, вздумал, что приличнее было бы помощнику библиотекаря и переводчику Гомера, вместо Илиады, перевести в стихах, и даже экзаметрами, например: Sussmilchs Gottliche Ordnung или Justi Abhandlung von den Steuern und Abgaben или воспеть рождение сих светильников политики. Тогда бы перевод скорее достиг цели своей — забвения, и достиг бы тем удачнее, чем ближе был бы к подлиннику; а поэма рождения смиренно сошла бы на вечное упокоение в лавку Глазунова, сию терпеливую могилу стыда русской словесности.

Затем, «визитной карточкой» Н.И.Тургенева среди либерального сообщества было освобождение крестьян. {[13]}

Я был слишком поглощен проблемой рабства и не имел возможности уделять много времени вопросам политической свободы и конституций. Меня, пожалуй, даже можно упрекнуть в равнодушии — впрочем, не столько к этим проблемам, сколько к спорам по этому поводу. У меня, разумеется, были свои соображения о политическом строе, народном представительстве, свободе печати, равенстве перед законом, устроении законодательной, исполнительной и судебной власти; я готов был действовать и даже пожертвовать собой, чтобы добиться учреждений, способных обеспечить эти великие ценности, — но сначала надо было уничтожить рабство. Пока же оно существовало, я думал исключительно об этом величайшем зле, искоренить которое требовалось как можно скорее.

И вот, когда бы Евгений Онегин стал членом «Союза Благоденствия» и попросил у Тургенева инструкций: {[14]}

Юноши, обуреваемые жаждой деятельности, не переставали через секретаря требовать указаний, что им делать, жаловались на вынужденное бездействие и упрекали вождей в недостатке рвения. … Видя, с одной стороны, потребность в действии, а с другой — невозможность ее удовлетворить, я решил обратить внимание общества на печальное положение крепостных; а так как никто не сомневался в несправедливости рабства, я предлагал каждому члену взять на себя обязательство немедленно сделать все от него зависящее, чтобы сперва заклеймить крепостное право, а затем содействовать его уничтожению.

«Каждый из вас, — говорил я им, — владеет или будет владеть крепостными; если вы уже владеете ими, немедленно отпустите на волю дворовых и примите меры к освобождению крестьян, обратившись к правительству, ибо это разрешено законом. Таким образом, не только несколькими рабами станет меньше, но и власть, и общество увидят, что помещики, пользующиеся всеобщим уважением, сами хотят освобождения крепостных. Тогда идея отмены крепостного права получит силу и умы начнут привыкать к ней». Желая подкрепить свою проповедь примером, я прибавил, что готов дать своим слугам вольную, и тотчас это сделал. Мое предложение было принято, но результат далеко не отвечал моим желаниям.

Теперь вспомним, что Онегин, став владельцем дядюшкиной деревни «Ярем… барщины старинной / Оброком легким заменил/ И небо раб благословил». Круг замыкается и конструкция, опёртая на личность Н.Тургенева, приобретает прочную убедительность.

Легко подметить некоторую недостаточность рассуждения: отчего Онегин говорит об Адаме Смите и бранит Феокрита с Гомером? Оттого, что он прогрессивен – а откуда мы видим, что он прогрессивен? Оттого, что он говорит об Адаме Смите и бранит Феокрита с Гомером – и ещё он перевёл крестьян с барщины на оброк. Положительных сведений о принадлежности Евгения к «Союзу Благоденствия» нет, и без перевода крестьян на оброк, рассуждение это становится герметическим.

Увы, но способ взимания Онегиным феодальной ренты не вполне говорит об его аболиционизме, о чём я скажу в своём месте.

Но первые 4 строки 1-VII чётко указывают на 1818 год.

(1)          Высокой страсти не имея
(2)          Для звуков жизни не щадить,
(3)          Не мог он ямба от хорея,
(4)          Как мы ни бились, отличить.

Если (что кажется очевидным) включить в «мы» и молодого Пушкина, это 1818 год – когда (с некоторым приближением) одновременно существовали и «Арзамас» и «Союз Благоденствия». Тогда Сверчок сотоварищи по «Арзамасу» вполне и совершенно естественно могли «биться» над онегинским образованием на заседаниях этого кружка, с подобающими остротами и всяким прилежанием. Строки (1)-(4) превосходно подходят к «Арзамасу» и не имеют никакой опоры в 1810-11 годах – Пушкин тогда был ещё ребёнок.

И, тем не менее, – как я постараюсь показать ниже – строки (5)-(14) самым плотным образом ложатся в период 1810-11 годов. Тогда «мы» в (1)-(4) оказывается либо коллективным названием просвещённых в литературе людей из столичного света, либо довоенным Пушкиным в воображении Пушкина вещественного, либо – что скорее – 1-VII выглядит неким бинокулярным взглядом в две временные точки.

Пока же посылка такая: разговор (1-VII) происходит в 1810-1811 году. Онегину около 16 лет; он как раз закончил воспитание и – как то было принято - собравшись жить самостоятельно, запрашивает у отца соответствующий бюджет.

 

Теперь займёмся следующими двумя вопросами.

 

3. Шаткое основание.

Кто знал о «Записке» и зачем Онегины используют её слова и формулировки в разговоре о текущих делах?

Очень похоже, что в 1811 году (начиная, естественно, с 18 марта) о «Записке» знали лишь четыре человека: сам Карамзин; его жена, Екатерина Андреевна; сестра Александра I, Екатерина Павловна; и император.

Погодин:

…никто не знал даже о существовании этой Записки; самые близкие люди, друзья ничего о ней никогда не слыхали. Записка найдена случайно в 1836-м году, через долгое время по смерти Карамзина и Императора Александра. Двадцать пять лет она скрывалась под спудом… {[15]}

Грот:

Уезжая  и сам…, он решился попросить у Великой Княгини своей Записки, но услышал, что она в хороших руках…

Карамзин был так совестлив и деликатен, что не оставил у себя копии с Записки. До самой смерти своей он не знал, куда она девалась; Государь никогда не говорил о ней, да и сам Карамзин не позволял себе упоминать об этом деле, даже в разговоре с самыми близкими. Только по кончине Александра Павловича, он просил Блудова и Дашкова поискать Записки между бумагами Императора, который им поручено было разобрать. Но они ея не нашли…

Граф Блудов думал, что впоследствии Записка Карамзина отыскалась в бумагах Аракчеева, потому, что она сделалась известною вскоре после смерти этого временщика. Но по другому свидетельству (Греча), она распространилась из рук покойного Борна, бывшего секретарем Великой Княгини Екатерины Павловны, или учителем детей ея. Записка напечатана, хотя не совсем исправно, в Берлине 1861 г. {[16]}

 

«Сделалась известною после смерти» Аракчеева – значит, в 1834 году. Первую попытку публикации «Записок» предпринял сам А.С.Пушкин.

...20-го сентября 1836 г. попечитель С.-Петербургского Учебного Округа князь Дондуков-Корсаков обратился с следующей официальной бумагой в Главное Управление Цензуры:

«Г. Цензор Крылов докладывал С.-Петербургскому Цензурному Комитету о поступившем к нему на рассмотрение отрывке из сочинения покойного историографа Н. М. Карамзина, под заглавием: О древней и новой России, в ея политическом и гражданском отношениях. Издатель Современника, предполагая сим произведением пера великого писателя украсить следующий номер своего периодического издания...

Но

…Уваров, который ровно месяц тому назад от имени Главного Управления Цензуры предоставлял право Комитету рассмотреть статью Карамзина „на общих цензурных правилах“, известил 28-го октября попечителя С.-Петербургского Учебного Округа, что так как упомянутая статья „не предназначалась сочинителем для напечатания, и при жизни издана им в свет не была, то Главное Управление Цензуры признало, что и ныне не следует дозволять ее печатать“.

И лишь после смерти Пушкина:

В заседании 29-го марта 1837 г. „Господин Председатель предложил Главному Управлению Цензуры о донесении Цензора Крылова, который, рассмотрев представленную вновь для помещения в издании: Современник рукопись: О старой и новой России, соч. Н. М. Карамзина, нашел, что из нея исключены все места, которые прежде обратили на себя внимание Цензуры, и что теперь в этой статье не содержится ничего, несогласного с цензурными правилами.

Главное Управление Цензуры признало, что „помянутая рукопись в теперешнем ея виде может позволена быть“. {[17]}

 

Т.о., есть положительные сведения о знакомстве Пушкина с «Запиской» в 1836 году. Но видные исследователи жизни и творчества Карамзина и Пушкина отмечают возможное знакомство поэта с «Запиской» и до 1836 года.

В.Э. Вацуро:

... в «Записке о древней и новой России» Карамзина; текст ее стал известен Пушкину не ранее 1836 г., но многие из ее идей были восприняты им в живом общении с автором. {[18]}

Ю.М.Лотман:

...В письме от 10 июля 1826 г. он писал Вяземскому: «Напиши нам его [Карамзина] жизнь, это будет 13-й том Русской Истории; Карамзин принадлежит истории. Но скажи все; для этого должно тебе иногда употребить то красноречие, которое определяет Гальяни в письме о цензуре»...

 

Далее, комментарий Лотмана: ... Б. Л. Модзалевский, комментируя письма Пушкина, замечает: «Что хотел выразить Пушкин, говоря „скажи все“, — догадаться трудно» (Пушкин А. С. Письма. М.; Л., 1928. Т. 2. С. 169). Между тем очевидно, что речь может идти только о «Записке о древней и новой России» и конфликте Карамзина с Александром I в 1819 г. и о том, что какие-то сведения о «Записке», а возможно, и о «Мнении русского гражданина» у Пушкина в этот период уже были. {[19]}

Весьма интересно, что Томашевский в книге "Пушкин" видит в неоконченных "Заметках по русской истории XVIII века" Пушкина (датированных 2 августа 1822 года) прямую полемику с "Запиской" Карамзина. {[20]}

 

Итак – с полным пониманием слабости этой позиции, так как положительных данных о знакомстве не лишь с «идеями», «мыслями», но с самим текстом «Записки» («Гомер и Феокрит» отнюдь не идея, не мысль, но цитата) у меня нет, я всё же останусь на шатком основании того предположения, что к 1823 году А.С.Пушкин «Записку» знал. Откуда – из «живого общения с автором». До 1818 года, то есть пока Пушкин, увлечённый антикарамзинской фрондой и – кажется – из-за некоторого личного пристрастия – не разошёлся с Карамзиным (точнее, пока сам Карамзин не отказал Пушкину в дружеском общении), молодой поэт входил в самое близкое окружение историографа.

Пушкин с молодых лет был принят в доме Карамзина. Принадлежав близко-знакомому семейству, он нашел в Карамзине первого покровителя и советника, которого часто впрочем выводил из терпения. В Царском селе всякой день, после классов, прибегал он к Карамзиным из Лицея, проводил у них вечера, рассказывал и шутил, заливаясь громким хохотом, но любил слушать Николая Михайловича, и унимался, лишь только взглянет он строго, или скажет слово Катерина Андреевна; он любил гулять с его семейством, и играть с детьми; резвился, кривлялся, досаждая мамушке их, Марье Ивановне, которая беспрестанно на него кричала: да полноте Александр Сергеевич, вы уроните, вы ушибете... что это такое, ни на что не похоже, перестаньте шалить!—и шалун унимался. Однажды случилась с ним большая беда, за которую он поплатился дорого. Он написал из Лицея два письма, одно к Катерине Андреевне Карамзиной по какой то надобности, a другое к своему знакомому пажу, Князю Мещерскому, о разных шалостях, может быть, не совсем приличных, да и перепутал адресы: последнее письмо попало в руки Катерины Андреевны. Николай Михайлович рассердился, и когда пришел Пушкин, сделал ему строгой выговор за непростительную ветреность. Пушкин стоял пред ним как вкопанный, потупив глаза, и вдруг залился слезами... {[21]}

 

Это, разумеется, идиллия; современное знание освещает историю их дружбы и разрыва куда как немилосерднее, но – всюду ли уместна нагота правды? Они были близки; затем разошлись.

Последнее: зная, как дотошно Карамзин работал над рукописями, мнение Грота («Карамзин был так совестлив и деликатен, что не оставил у себя копии с Записки») убедительным не выглядит. Черновые копии этого важнейшего, отчаянного для Карамзина документа кажутся совершенно естественным делом.

 

Из сказанного можно сделать следующий вывод: совершенно невозможно, чтобы в 1811 году отец и сын Онегины (либо кто-то один из них) знали текст «Записки». Но есть вероятность, что текст этот знал автор «Евгения Онегина» и он вооружает своих героев мыслями и даже цитатой из карамзинского документа.

Зачем?

Затем, что это Карамзин.

«Записка» - документ непревзойдённых достоинств. Он описывает (в первой части) историю России от истоков до современности и (во второй части) злободневные государственные дела с бесподобными чёткостью и лапидарностью. Монтень, цитируя кого-то, говорил, что: «подобно тому, как голос, сжатый в узком канале трубы, вырывается из нее более могучим и резким, так… и наша мысль, будучи стеснена различными поэтическими размерами, устремляется гораздо порывистее и потрясает меня с большей силой». «Записка» Карамзина есть именно такой «канал трубы»; история России до Александра и дела Александра до 1811 года, стеснённые малой формой, устремляются на читателя с необыкновенной мощью и резкостью. Какой материал более годится для описания обстоятельств 1810-11 года? Чего ещё было желать автору романа «Евгений Онегин», для которого время это было историей, в лучшем случае детскими воспоминаниями?

Затем, этот «концентрат» Карамзина – судя по мнению Корфа – превосходно отражал общественные настроения времени.

…записка Карамзина имеет для нас, потомков, большую историческую цену, вовсе не по внутреннему ея достоинству и не по красноречивому изложению в ней индивидуальных его мыслей, но как искусная компиляция того, что он слышал вокруг себя. Карамзин, гораздо более литератор нежели человек государственный или вообще политический, говорил здесь, разумеется, не одно свое. Если современная ему публика нашла в его записке свое собственное темное неудовольствие, облеченное в форму изящной речи, то нет сомнения, что, взаимно, и та среда, в которой он жил, не могла остаться без широкого на него влияния. В этом смысле «Записка о старой и новой России», представляя собою общий, так сказать, итог толков тогдашней консервативной оппозиции и тех масс, которые, обветшав, требовали обновления, ещё более подтверждает мысль, выше нами высказанную, что Александр и первый его министр, в порыве высоких своих увлечений, опережали возраст своего народа, даже между образованнейшими его классами. {[22]}

 

Повторюсь: какой исторический материал стал бы лучше для передачи общественных настроений в кратчайшей – для одной-единственной строфы - форме?

Теперь надо понять, о чём шёл разговор между отцом и сыном.

 

4. Кучи ассигнаций.

Поэт-игрок, о Беверлей-Гораций,
Проигрывал ты кучки ассигнаций,
И серебро, наследие отцов…
А.С.Пушкин

 

Предполагаю, что они говорили о деньгах.

В 1810-11 гг. Онегин-сын, начал живо интересоваться состоянием семейных финансов – подступало его шестнадцатилетие а с ним и нужда в отдельном бюджете. Источником семейного дохода был отец, а тот получал деньги из трёх источников.

 

(а) Жалование чиновника;

(б) Доход от землевладения

(в) От займов, так как «жил долгами».

 

Пункт (в) невыразим в точных цифрах, хотя допускает некоторое толкование и это будет сделано в своём месте. Но (а) и (б) пригодны для вразумительного анализа. Все следующие рассуждения нацелены на выяснение финансовых обстоятельств Онегина-отца в 1810-1811 году; кажется, что здесь можно получить и любопытные выводы общего характера.

 

4.1. Человек - чиновник.

А при звездах не все богаты, между нами…

Предполагаю, что Онегин-старший – как и Сергей Львович Пушкин до самого выхода в отставку – был чином VI класса Табели о рангах. Почему? Потому, что в строфе I-VII помянуты Гомер и Феокрит.

Чтобы получить большее жалование за чиновный труд, отец Евгения должен был перейти на следующую ступень Табели и занять новую должность. До 9 августа 1809 года, переход этот зависел лишь от выслуги лет и прилежности в работе, но – в указанную выше дату – состоялся Указ Сенату, задуманный и составленный императором и Сперанским о том, что

…5. В Статские Советники никто не может быть произведён по одним летам службы. К производству сему потребно совокупное представление следующих удостоений: 1) свидетельство о том, что представляемый Чиновник, по крайней мере 10 лет продолжал службу с ревностью и усердием. 2) Что в числе разных должностей, по меньшей мере, два года был он действительно в каком-либо месте Советником, Прокурором, Правителем Канцелярии или Начальником какой-либо положенной по штату Экспедиции. 3) Сверх сего он должен представить аттестат Университета об успешном учении или испытании его в науках, Гражданской службе свойственных. 4) Должен представить одобрение Начальства, в коем он служит… {[23]}

 

Отныне и на некоторое время Гомер и Феокрит встали преградой на обыкновенном прежде пути к жалованью чиновника V класса, то есть затруднили производство коллежских советников (VI класс) в статские советники (V класс).  Собственно, Гомера и Феокрита как таковых в программе экзаменов не было – «Острословие увлекло здесь Карамзина за пределы истины. В программе не было, между предметами испытаний, ни Греческого языка, ни химии» - отозвался Корф {[24]}, но из песни не выкинуть слов. Онегиным было за что бранить этих несчастных деятелей античности, ибо материальное положение семьи от них страдало.

Какое жалование мог получать столичный чиновник VI класса? Это существенно зависело от места его работы.

Так, директора Государственного ассигнационного банка получали от 1200 до 1500 рублей в год (1804) {[25]}; старший бухгалтер Экспедиции о государственных доходах 2000 рублей в год (1808) {[26]}; правитель канцелярии (там же) – 1800; сенатский экзекутор от 600 до 1000 рублей в год (1809) {[27]}.

Ф.Ф.Вигель, «Записки» {[28]}

… Когда в 1807 году курс на звонкую монету стал вдруг упадать и служащие начали получать только четвертую долю против прежнего, тогда бедность сделалась вновь предлогом и извинением их жадности. … С распространением просвещения, с умножением роскоши усовершенствовалось и искусство неправедным образом добывать деньги; далее нынешнего оно, кажется, идти не может. …

Ассигнационный рубль, который в сентябре еще стоил 90 копеек серебром, к 1 января 1808 года упал на семьдесят пять, а весною давали за него только 50 копеек серебром; далее и более, через три года серебряный рубль ходил в четыре рубля ассигнациями. Для помещиков, владельцев домов и купечества такое понижение курса не имело никаких вредных последствий, ибо цены на все продукты по той же мере стали возвышаться. Для капиталистов же и людей, живущих одним жалованьем, было оно сущим разорением; кажется, с этого времени начали чиновники вознаграждать себя незаконными прибытками. Людям, недавно купившим в долг имения на ассигнации, понижение курса послужило обогащением и спасением вообще всем задолжавшим.

 

Цитата из Вигеля даёт нам ещё один факт времени – жалование чиновникам либо не индексировалось вообще, либо повышалось не должным образом, не успевало за падающим курсом ассигнационного рубля.

Разброс в жалованиях одноклассных чиновников (от 600 до 2000 рублей, как мы видим) подметил и Карамзин в «Записке…»

Ныне не только воинские, но и гражданские чиновники хотят жить большим домом на счет государства. И какая пестрота: люди в одном чине имеют столь различные жалованья, что одному нечего есть, а другой может давать лакомые обеды; ибо первый служит по старым, а второй по новым штатам, — первый в Сенате, в губернии, а второй — у министра в канцелярии, или где-нибудь в новом месте. {[29]}

 

Нам остаётся взять нечто среднее и положить Онегину-старшему жалование в 1500 ассигнационных рублей в год.

 

4.2. Человек-помещик.

Говорят – и справедливо – что Пушкин в какой-то мере перенёс на семью Онегиных свои собственные жизненные обстоятельства. Дед Пушкина поделил Большее Болдино пополам: часть Болдина и Кистенёво – Сергею Львовичу, вторую часть Болдина – дяде поэта, Василию Львовичу. Не то же и отец Онегина? Пусть «дядя самых честных…» - брат его; тогда нам можно отнести имения Онегина-старшего к «деревне, где скучал Евгений», именно – в Псковскую губернию, как это принято считать.

… позволяет читателю сделать вывод, что «деревенская» часть романа развивается в северо-западном конце России, вероятнее всего в Псковской губернии. {[30]}

 

Посылка эта не обязательна. Мы можем с лёгкостью поместить имения отца Онегина в любой район России – кроме Новороссии и Сибири - с примерно одинаковыми выводами, но работать с одной губернией не в пример легче и нагляднее.

 

4.3. «Сырой угол» России.

Но ты — губерния Псковская
Теплица юных дней моих
Что может быть, страна глухая
Несносней барышень твоих?

 

Псковская губерния, «сырой угол» России; лесистая, болотистая, со скудными почвами. Она входила в Северо-Западный район вместе с Новгородской и Санкт-Петербургской губернией, но резко отличалась от них в хозяйственном отношении.

Прежде всего, Псковская губерния была – и осталась до Освобождения – регионом с преобладающим барщинным хозяйством. {[31]}

Таблица 1.

Северо-западные губернии

1765 – 1767 гг.

1858 г.

1765 – 1767 гг.

1858

1765 – 1767 гг.

1858

барщина

оброк

барщина

оброк

барщина

оброк

Душ мужского пола

В процентах

Петербургская

-

-

20 237

45 623

-

30,7

-

69,3

Новгородская

91 335

85 395

79 632

66 939

51,7

54,3

48,3

45,7

Псковская

108 576

16 847

133 357

40 416

86,6

76,7

13,4

23,3

 

Во-вторых, Псковская губерния не была промысловой.

В Псковской губернии в отличие от Петербургской и Новгородской, неземледельческие промыслы не получили сколько-нибудь широкого развития. «Промыслы жителей губернии, в собственном смысле – писал губернатор – крайне ограничены. Они служат не более как только добавочными пособиями к главному промыслу сельских занятий – земледелию». {[32]}

Для нас это принципиальное обстоятельство и путь к великому облегчению задачи. Мы ведь хотим узнать доход Онегина-старшего от имения в 1810-11гг, – а сделать это, в общем случае, нелегко.

Помещик мог применять разные способы сбора феодальной ренты – барщину, оброк, смешанные повинности (разнообразные сочетания барщины и оброка), но когда появляются промыслы – то есть, неземледельческие занятия крестьян (работа по найму, рыболовство, производство, торговля и т.п.) – заработки крепостных становятся настолько различны, что оценить их при наших скудных исходных данных невозможно. В непромысловой же губернии главным источником выгоды от имения остаётся земледельческий труд, каким бы способом ни собирался доход от него. Продаётся то, что вырастает – будь то господская или крестьянская запашка. Т.о. можно принять, что совокупный доход от имения в непромысловых губерниях примерно одинаков при разных способах сбора феодальной ренты.

 

В третьих, основными продуктами земледелия Псковской губернии были хлеб и лён.

Псковская губерния относилась к числу нечерноземных губерний России. Природные условия ее при применявшихся тогда примитивных способах обработки земли были мало благоприятны для сельского хозяйства. Несмотря на это, именно сельское хозяйство являлось здесь основным занятием. Наиболее распространенными сельскохозяйственными культурами были рожь, пшеница, овес и особенно лен, которым здесь занимались с древнейших времен. {[33]}

Отметим это обстоятельство.

Так как губерния была непромысловая, проведём оценку по самому «прозрачному» способу получения выгоды от имения – по оброку.

По Семевскому оброк в конце царствования Екатерины подошёл к пяти рублям с души. {[34]} По данным, приведенным у Скребицкого, {[35]} оброк с тягла (2,08 души в среднем по губернии) составлял в 1859 году 23р 80 коп, то есть примерно 11 рублей серебром с души. Семевский судя по всему, считает в ассигнациях, так что его цифра должна быть скорректирована, примерно как 80 копеек серебром за ассигнационный рубль (о курсах ассигнационного рубля будет сказано ниже). Т.о., с 90-х годов до 1859 года оброк увеличился с 4 рублей серебром до 11 рублей серебром, что, в линейной интерполяции даёт для 1810-11 годов около 5,65 рублей серебром или 22 ассигнационных рубля с души.

Оценка эта, скорее всего, преуменьшена, так как, во-первых, оброки наиболее росли до 30-х годов {[36]} и, во-вторых, оброчные тягла несли весомые добавочные поборы и повинности – денежные и натуральные; так, для кануна Освобождения, Дейч {[37]} оценивает их в 10 рублей с души для Псковской губернии.

Тем не менее, мы остановимся на оброке – как оценке дохода, по нашим соображениям - в 22 ассигнационных рубля с ревизской души.

 

4.4. Доходная часть бюджета старшего Онегина.

Зажгу свечу пред каждым сундуком,
И все их отопру, и стану сам
С
редь них глядеть на блещущие груды.

 

Итог станет очень любопытен.

Чиновничье жалованье Онегина-отца: около 1 500 асс. рублей в год;

При доходе от имения в 22 асс рубля с души, всего лишь 100 душ – ниже этого помещик считался «мелкопоместным» - дают отцу Евгения полтора чиновничьих жалованья.

Это принципиальный для нас вывод. Если отношения сына и отца Онегиных имеют в основании отношения отца и сына Пушкиных, имущественное положение старшего Онегина допустимо сопоставить с обстоятельствами Сергея Львовича, а у того было около 1 200 душ (Кистенёво и часть Болдина). {[38]} В таком предположении – 1 200 душ при доходе в 22 рубля с души – Онегин-старший зарабатывал от имений 26 400 рублей в год, то есть в 17 раз больше жалования на службе.

Именно это было источником его многочисленных ежегодных балов; эта пуповина питала его обеспеченную столичную жизнь и именно она оказалась пережата в 1810-11 годах. Тогда пришли невзгоды.

 

5. Визит Адама Смита.

И промотался наконец.

 

1810-11 годы стали тяжкими для онегинского семейства. По моим рассуждениям, кошелёк Онегина-отца претерпел (мог претерпеть) тогда четыре кровопускания – четыре удара по финансовому основанию прежнего благополучия.

 

5.1. Хлебные цены.

Колебания цен на две хлебные культуры – овёс и рожь – в губернском городе Пскове. {[39]}

Рис.1

Для начала 19 века, рожь и овёс были главными хлебными культурами России.

Основными хлебами в России XVIII —начала XX в. являлись рожь, овес, пшеница, ячмень и гречиха, среди которых рожь и овес были главными, так как выращивались повсеместно — рожь как озимая, овес как яровая культура. На долю ржи и овса приходилось до 70 % общего сбора хлебов вплоть до 1880 г., и лишь в конце XIX—начале XX в. произошло сокращение их посевов и сборов до 52%. {[40]}

Тем самым, «зерновая составляющая» доходов Онегина-отца в 1811 году упала на 36% (рожь) или на 33% (овёс) по сравнению с 1810 годом.

 

5.2. Лён.

Вторым главным «простым продуктом» Псковской губернии был лён. И со льном дело обернулось не лучшим образом.

Судя по данным  {[41]} и  {[42]}, с начала до середины 19 века в губернии сохранялась следующая пропорция: примерно 1/3 производимого льна (270 000 пудов) шла на местные производства, а около 2/3 (500 000 пудов) уходили на экспорт.

Посмотрим, что произошло с экспортом русского льна в интересном нам периоде.

Торговля льном в Псковской губернии была ориентирована на балтийские порты, то есть на Санкт-Петербург, Ригу, Нарву, Ревель, Либаву. В 1802-1813гг. львиная доля экспорта шла через два первых канала. {[43]}

Таблица 2

Год

Торговля русских Балтийских портов в 1802-1813гг. - доля порта в общем экспортном обороте.

С-Пб

Рига

Нарва

Ревель

Либава

1802

66,81%

26,08%

1,67%

0,76%

4,68%

1803

66,51%

26,07%

1,93%

0,65%

4,84%

1804

69,44%

28,63%

1,24%

0,68%

 

1805

64,36%

35,64%

 

 

 

1806

63,89%

34,55%

1,57%

 

 

1807

69,95%

28,13%

1,92%

 

 

1808

45,71%

45,71%

1,72%

1,72%

5,15%

1809

46,77%

48,61%

1,90%

0,33%

2,39%

1810

70,65%

29,35%

 

 

 

1811

80,25%

19,75%

 

 

 

1812

78,10%

20,24%

 

1,66%

 

1813

77,26%

18,77%

 

1,84%

2,13%

 

Затем, цены на лён первой категории, то есть на экспортный товар изменялись между 1804 и 1813 годом в С-Пб. и Риге следующим образом: {[44]}

Рис.2

Здесь мы вынуждены остановиться, так как определить, куда – в столицу или в Ригу - был ориентирован экспорт льна с полей Онегина-старшего нет никакой возможности. Видно, что в 1811 году цены на лён в ассигнационных рублях, как минимум, вышли на плато после бурного роста предыдущих двух лет и, как максимум, упали на 19% по отношению к 1810 году.

Но это ещё не всё. Естественно, что составители статистических таблиц учитывали цены на фактически проданный объём льна, но сам экспортный объём в 1810-11 годах резко сократился. {[45]}

Рис.3

 

В 1810 году вывоз упал на 53%, а в 1811 году на 75% относительно 1809 года.

В общем, для Онегина-отца просматривается набор сценариев – от просто плохого до катастрофического. Так, пусть в 1811 году он сумел продать весь лён, но ожидания 50%-60% прироста выручки (как это было совсем недавно) не сбылись; а «живя долгами», таковое крушение надежд весьма болезненно, если не разорительно. Пусть в 1810 или 1811 году он не мог реализовать лён за невостребованностью товара на рынке – тогда 2/3 его доходов обращались в ничто. Прочие сценарии лежат между двумя этими крайностями, и среди них нет ни одного утешительного.

 

5.3. Вексельный курс.

Но отец Евгения не только продавал продукты сельского хозяйства, но приобретал промышленные товары, предметы роскоши и товары колониальные. Как писал Наполеону Сегюр (1807 год): {[46]}

«Англия доставляет дворянам сукно для их одежды, мебель для их домов, посуду для их стола, все, включая до бумаги, перьев и чернил, и, подчиняя себе их вкусы и привычки, она связала Россию с собой тонкими, но бесчисленными и прочными узами»

Если посмотреть на картину русского импорта в первой половине 19 века {[47]}

Таблица 3

Товары

% ко всему ввозу

Хлопчатобумажные ткани

16,5

Шерстяные ткани

16,5

Сахар

12,5

Краски и красильные вещества

6,5

Вина виноградные и водки

6,5

Шелк

6

Чай

4

Соль

4

 

то Онегину-отцу, в его постоянном потреблении (сахар, вина и водки, чай, соль – последняя ввозилась как раз для северо-западного района) требовались товары, составлявшие 27% всего российского ввоза, и куда как больше, если он часто обновлял «панталоны, фрак, жилет». Припомним и «духи в гранёном хрустале» и страсбургский паштет и т.п. Товары эти имели какую-то цену в русских деньгах, и мерой этой цены в начале 19 века был вексельный курс рубля на местонахождение продавца.

С некоторым упрощением, можно сказать, что вексельный курс рубля на, скажем, Лондон, эквивалентен для нашего времени валютному курсу фунт – рубль в том же Лондоне. Он показывает покупательную способность рубля на иностранных рынках.

Таблица среднегодовых вексельных курсов на главные места торговли: {[48]}


Рис.4

 


Рис.5

 

Мы немедленно видим, что в 1811 году вексельный курс стоял на самой низкой после Тильзитской войны отметке (ниже, чем и во время Отечественной войны), так что дороговизна импорта – а это и духи в хрустале, и панталоны с жилетом и фраком, и соль, и сахар, и чай и вина с водками - была тягчайшей именно в 1811 году.

 

5.4. Новая подать и новый налог.

К сожалению, неприятности Онегина-старшего тем не исчерпываются. 1810 год принёс ему тягость новой подати и нового налога.

С 1 января 1810 года подушная подать стала 2 рубля вместо прежних 1р 44 коп. {[49]}  {[50]} Учитывая, что помещик был своеобразным «налоговым агентом» своих крепостных, это увеличение легло на те же доходы с имений и, соответственно, составили 672 рубля с 1200 душ.

Затем, в 1810 году ему пришлось уплатить особый налог (он действовал один только 1810 год) – 50 копеек с души, то есть ещё 600 рублей.

Отмечу, что новые налог и подать были введены в 1810 году, но Казначейство принимало налоги до конца текущего года, а зная характер Онегина-отца трудно ожидать от него поспешности с уплатой в казну.

 

5.5. Попытка подсчёта убытков.

Попробуем подытожить беды старшего Онегина в их численном выражении. Кажется, неприятности сгустились вокруг него в 1811 году.

Пусть в 1810 году он получал 1 500 рублей ассигнациями от службы и 26 400 рублей от имений. Тогда:

(а) Если он жил от продажи хлеба, его доход с имений упал в 1811 году на 33-36%, то есть примерно на 9 100 рублей.

1) Затем, в конце 1810 года он уплатил 1272 рубля новых подати и налога.

Всего, около 10 400 рублей.

2) Цена импортных товаров повседневного употребления – здесь можно только сказать, что средний вексельный курс рубля на Амстердам-Лондон-Гамбург-Париж (среднее арифметическое) упал в 1810 году на 30% против 1809 и в 1811 году до 1/4 от курса 1810 года.

 

(б) Если он жил от продажи льна, упадок дохода с имений можно получить как среднее двух оценок.

Положим, лён Онегина-отца имел сбыт на Санкт-Петербург, и ему удалось реализовать всё, несмотря на стеснение экспорта. Тогда доход остался прежним - не оправдались только ожидания высоких доходов, то есть появились затруднения с отдачей накопленных долгов.

Затем, пусть лён Онегина-отца имел сбыт на Ригу и стеснения экспорта отразились на нём в полной мере. Тогда:

- 2/3 выращенного в имениях льна шла на экспорт; это 2/3 от принятой цифры общей выручки (26 400), то есть 17 600 рублей.

- Если падение объёма экспорта в 1811 году (47% от 1810 года) вполне отразилось на отце Евгения, он смог продать 47% от всего «экспортного» льна, то есть на 8 272 рубля в ценах прошлого года.

- Но сами цены на Ригу упали на 19%. Тогда выручка 1811 года падает до 6 700 рублей.

Итого, принимая, что 1/3 (внутренняя продажа в губернии) осталась прежней (8 800 рублей), общий доход от имения составит 8 800 + 6 700 = 15 500 рублей ассигнациями.

Тем самым, две крайние оценки дают 26 400 и 15 500 рублей; средняя оценка дохода с имений в 1811 году – 21 000 рублей. Это потери в 5 400 рублей

1) Затем, в конце 1810 года он уплатил 1272 рубля новых подати и налога.

Всего, около 6 700 рублей.

 

Итак, для периода 1810-11 годов можно оценить потери Онегина-старшего в 7 000 – 10 000 рублей ассигнациями, то есть в 25% - 35% от всего дохода, плюс удорожание жизни за счёт роста цен на ввозимые товары, которое сложно выразить какой-то цифрой.

 

6. Бумажная пена.

Полагаю, внимательный читатель успел обратить внимание на некоторую странность предыдущих рассуждений – я вёл все расчёты в рублях ассигнационных, хотя любой серьёзный обзор финансовой истории тех лет опёрт на рубли серебряные – валюту товарную, металлическую, куда как более устойчивую, нежели бумажные ассигнации.

Разумеется, сделано это преднамеренно.

Если мы говорим о государственных финансах, приходится использовать какую-то мало-мальски стабильную шкалу ценностей – это может быть серебряный рубль, просто граммы золота и серебра, килограмм хлеба и т.п. Но для частного лица в то время понятие «рубль» было «рубль ассигнационный», валюта повседневного употребления. Серебряные рубли тогда спрятались, стали средством образования сокровищ, одним лишь идеальным эталоном меры стоимости – в том числе и стоимости ассигнаций. А повседневное обращение было бумажным.

Одинаковое имя «рубль» для серебряной монеты, медной монеты и бумажной ноты сбивает с толку, противоречит тому очевидному факту, что с 1769 года по середину 20-х годов (с малым перерывом во времена Павла I) в стране ходили две разные валюты – одна серебро, вторая - бумага с медным охвостьем. Именно две разные валюты, под одним именем.

В указанный период, валюта «ассигнационный рубль» имела своеобразные свойства.

Во-первых, она была монополией, «регалией», государства.

Во-вторых, государство принимало её в уплату податей, сборов, пошлин по номиналу, то есть как рубль. До апреля 1812 года, уплата в бюджет рубля серебряного и рубля ассигнационного значила выплату одинаковой суммы – хотя во внебюджетной области, в сделках частных лиц, ассигнационный рубль ходил совершенно иначе (см. график):

Рис. 6. Курс ассигнационного рубля, в серебряных копейках, С-Пб. Биржа. {[51]}

 

Предположим, что в 1810 году я имею на руках 5-рублёвую ассигнацию; тогда, бюджет одинаково примет у меня и её, и пять рублей серебром как пять рублей; но купец возьмёт за товар либо пять рублей серебром, либо 20 рублей ассигнациями.

В-третьих, до весны 1812 года государство никак не требовало обязательного приёма ассигнаций в уплату в сделках между частными лицами. Одно частное лицо могло потребовать от другого серебро, отказавшись брать ассигнации – безо всяких для себя последствий.

В-четвёртых, до 1824 года государство никак не вмешивалось в «частный», биржевой курс ассигнационного рубля. Он колебался совершенно свободно.

В-пятых, государство до 1824 года (за исключением краткого периода во время Павла I) не меняло ассигнации на серебро – ни по номиналу, ни как-то иначе. Ассигнацию нельзя было обменять на серебро в государственных учреждениях. Её можно было лишь купить за серебро либо купить за неё серебро частным образом.

В-шестых, государство никогда не отказывалось разменивать ассигнации на медную монету – тем самым, медные деньги приобрели ассигнационный курс и стали охвостьем, биллоном, одной лишь разменной монетой.

В-седьмых, государство привыкло покрывать дефициты бюджета эмиссией ассигнаций, раскручивая, тем самым, маховик бумажной инфляции. Отсюда и падение бумажного курса.

Рис.7. Дефициты государственного бюджета, в асс. рублях, между 1801 и 1822 гг. {[52]} (Без позаимствований: 1) из государственных кредитных установлений; 2) позаимствований из Ассигнационного банка; 3) позаимствований из принадлежащих разным ведомствам капиталов; 4) без субсидий от английского правительства; 5) без пожертвований частных лиц на военные надобности.)

Рис. 8. Эмиссия ассигнаций (нарицательная стоимость) между 1800 и 1822 гг. {[53]}

Рис. 9 Ассигнаций в обращении, нарицательная стоимость. {[54]}

 

Дефициты бюджета были хроническими; объём ассигнаций в обороте пух, сами же они хирели.

В-восьмых, по закону Грешема «худые деньги вытесняют из оборота лучшие». Так и случилось – ассигнации вытеснили из оборота серебро -

…ходит оно только в столицах, в городах пограничных, в приморских, — внутри России не видят и не спрашивают его, в противность сказанному в Манифесте, что единственная российская банковая монета есть рубль серебряный. Нет, серебро у нас — товар, а не деньги? {[55]}

Серебро ушло из оборота в другую ипостась денег – в способ накопления сокровища.

Рис. 10. Количество разных родов денег в обращении по Российской империи, нарицательная стоимость. {[56]}

Вместе с тем, до апреля 1812 года ассигнации не имели хождения в шести пограничных западных и трёх остзейских губерниях. Там пользовались серебром, золотом и медью.

В девятых, ассигнации не падали до нуля по двум причинам: а) податное обеспечение (наше «во-вторых») – понятно, что листок бумаги с надписью «столько-то рублей», принимаемый казной именно за столько-то рублей не может вовсе лишиться меновой ценности; б) соображение общественной пользы – других денежных знаков номиналами до 100 (200 с 1819 года) рублей на рынке не было, и обращение не могло обойтись одними серебряными рублями, тем более что чеканка их была долгим и затруднительным делом. Но нижний номинал ассигнационного рубля был 5 рублей, то есть эквивалент 1р 25 коп. серебром для 10-х годов – тем самым, ассигнации распространились и в область крупных сумм (сотни рублей) и в область рублёвых платежей, вытеснив оттуда серебряную монету.

В-десятых, Россия победила Наполеона, пользуясь странной этой валютой – ассигнациями. Вести войну на серебряном обращении было бы невозможно. Военная экономика живёт бумажными деньгами – война образует свой, особенный рынок товаров и услуг, ненужных или мало востребованных в мирное время. Война в изобилии требует и тотчас уничтожает порох и свинец, транспорт и фураж, мясо людей и животных. Артерии денежного обращения военной экономики надуваются бумажной валютой, но после наступления мира, когда рынок военных материалов схлопывается, деньги эти становятся избыточными, падение курса неизбежно и оказывается очень сильным, иногда – фатальным. Читатель может посмотреть на курсовом графике ситуацию 1814-15гг.

 

Итак, Онегин-старший получал ассигнации, тратил ассигнации, жил на ассигнации, считал на ассигнации. Мы смотрим на его хлебные доходы в ассигнациях – и видим катастрофический ценовой провал в 1811 году; однако, в серебряной валюте (тот же график) он начал разоряться ещё в 1809-м? Разумеется, но он не знал (или не думал) об этом. Хлебные цены в серебряной валюте падали, но ассигнационный рубль обесценивался куда как большим темпом; соответственно, цены на хлеб в нём (ассигнационном рубле) росли вплоть до 1810 года – тогда бумажный рубль перестал падать относительно рубля серебряного, пена бумажной инфляции схлынула, и отец Евгения увидел истинную картину дел.

Почему об этом можно говорить с уверенностью? Потому что об этом говорят весьма компетентные современники Онегина-отца.

Я уже цитировал Вигеля: «Для помещиков, владельцев домов и купечества такое понижение курса не имело никаких вредных последствий, ибо цены на все продукты по той же мере стали возвышаться»; затем, Карамзин в той же «Записке»: {[57]}

Владелец, имеющий деревни на пашне, или фабрики, не терпит нужды от дороговизны, купцы также. Господин оброчных крестьян терпит более, или менее; денежные капиталисты и люди, живущие жалованьем, более всех теряют.

 

А вот Сперанский – из «Плана финансов»: {[58]}

Умножение ассигнаций и возвышение цен не могли иметь важного действия на коренные потребности. Класс земледельцев, помещиков в деревнях живущих, купцов внутреннюю торговлю отправляющих и всех наемных работников не только ничего не потерпел, но и мог сделать важные от сего приобретения.

Наконец, Манифест 2 февраля 1810 года «О мерах к уменьшению государственных долгов; о прекращении выпуска в оборот новых сумм ассигнациями и о возвышении некоторых податей и пошлин» {[59]}:

…возвышением цен, расширением промышленности, нарочитым умножением народа, прибытки сельского хозяйства вдвое и втрое увеличились….

 

Мы видим, как ассигнационная пена застит глаза умнейшим людям того времени – чего же ждать от Онегина-старшего? До 1811 года доход от имений рос в бумажном, номинальном исчислении и рос бурно; так, например:

- в 1809 году за пуд ржи давали 67 золотых копеек, а в 1810 – 42 копейки, то есть на 25 копеек меньше, однако для 1809 года 67 золотых копеек стоили 154р 73коп ассигнациями, а 42 золотых копейки по курсу 1810 года стоили уже 165р 35коп ассигнациями, то есть пуд ржи вырос в валюте бумажной упав, на деле, в валюте товарной. И когда бумажная валюта вдруг перестала падать, обстоятельства Онегина-старшего обнажились самым беспощадным образом. Инфляционный мираж пропал; дутые номиналы денежных поступлений от имений съёжились.

 

7. Злокозненный государственный секретарь.

 

В прошлое воскресенье обедал я у Сперанского ... Сперанский у себя очень любезен. — Я говорил ему о прекрасном начале царствования Александра: Вы и Аракчеев, вы стоите в дверях противоположных этого царствования, как Гении Зла и Блага. Он отвечал комплиментами и советовал мне писать историю моего времени.

А.Пушкин.

7.1. Пресечение бумажного потока.

Итак, в 1810 году бумажный рубль перестал падать. Более того, мы видим, что в 1811 году он несколько вырос; затем, бюджет 1811 года оказался удивительным образом сведён с профицитом; затем, в 1811 году почти прекратилась эмиссия ассигнаций. Естественно, что все эти явления взаимосвязаны – бездефицитному бюджету не потребовалась бумажная эмиссия, а денежный рынок, не получив дополнительной порции ассигнаций, стабилизировался. В 1812 году возобновились бюджетные дефициты и, соответственно, эмиссия, но начали действовать иные механизмы – во-первых, хождение ассигнаций распространили на 6 пограничных и три остзейские губернии; во-вторых, вслед за тем, страна вступила в полосу военной экономики. Но нас интересует 1810-11 год.

Собственно, здесь и появляется Адам Смит – вернее, финансовая реформа Сперанского освящённая именем великого шотландца.

План реформы, то есть знаменитый «План финансов» Сперанского – документ объёмистый, в нём около 70 страниц (Сборник Императорского русского исторического общества, т.45, С-Пб, 1885 год). Более трети документа, 26 страниц, отдано «Теории монетной и кредитной системы», вполне смиттистской (естественно, учитывая происхождение документа из работы Балугьянского «которую Сперанский переложил на русский, но в другой форме и со многими переменами и дополнениями» {[60]}). Это, так сказать, теоретическая часть плана. Практическая же часть делится на оперативные (на 1810 год) меры и на меры дальнейшие (после 1810 года). Случилось так, что исполнение плана ограничилось одними оперативными мерами, именно: Сперанский (а) урезал расходы бюджета; (б) умножил доходы новыми налогами, податями и сборами; (в) наладил некоторый контроль над ассигновкой и расходованием казённых средств; (г) существенно ограничил новые выпуски ассигнаций. Прочие продекларированные (и отчасти начатые) мероприятия – выемка ассигнаций с рынка операцией срочного займа под обеспечение госимуществами и основание монетной системы только на серебре - либо вообще не начались, либо не принесли результата.

Так, в глазах публики весь «смиттизм» свёлся к банальному увеличению налогов; все теоретические прелести и премудрости «Плана финансов» остались тогда в келейной тайне от общества, да и по большей части не сработали на практике. Курс стабилизировался – разумеется, к общественной пользе - но, как мы увидели, и к крушению некоторых иллюзий.

К тому же и сам план подали обществу весьма неудачно. Реформа началась Манифестом от 2 февраля 1810 года {[61]} с пространным историческим введением об основах общественного кредита и банковского дела; о росте государственного долга из-за военных расходов и соответствующем падении ассигнаций; о неуместной умеренности действующих податей и налогов и претерпевающей тем временем казне. Затем следовали 15 пунктов, первый из которых звучал более чем странно:

Все Государственные Банковые ассигнации, ныне обращающиеся, признаются так, как и всегда они были признаваемы, действительным Государственным долгом, обеспеченным на всех богатствах Империи.

Кажется, Сперанский перепутал адресата: для государственного казначейства, бумажные деньги, выпущенные с назначением покрыть дыру в бюджете, в самом деле, в какой-то степени государственный долг, но для частных людей, между которыми ходят ассигнации, они всего лишь деньги – не более и не менее.

Затем (п.II) Манифест сообщает о прекращении дальнейшего выпуска ассигнаций; о представителях купечества среди директоров Ассигнационного банка (III); о размене ассигнаций на ассигнации и замене ветхих бумаг на новые в специально организуемых конторах (IV); о грядущем госзайме на ассигнации с неопределёнными пока условиями (V); пункты VIIX говорят о делах сугубо государственных – об экономии бюджета, порядке рассмотрения чрезвычайных расходов и отношениях между казначейством и ведомствами; затем идут вполне конкретные для публики пункты X и XI – налоги. Выше я привёл данные, касающиеся непосредственно Онегина-отца; на самом деле, перечисление возросших и новых податей, пошлин, сборов занимает 2,5 страницы 31-го тома Собрания законов. Увеличение подушной подати; оброчной подати с казённых крестьян; с мещан, в окладе состоящих; прибавка к податям для литовских губерний; для крестьян, торгующих в столицах; по 100 – 40 – 20 рублей с иностранных мастеров – подмастерьев – учеников в столицах; полупроцентный сбор с домов в Москве и Петербурге; увеличение подати с купеческих капиталов; затем – просто перечислю предметы возросшего обложения – соль, медь, таможенные сборы, гербовая бумага. XI пункт вводит небывалое обложение дворян – 50 копеек с ревизской души; пункты XIIXIV определяют сроки и порядок сбора государственных доходов; п.XV туманно говорит о необходимости лучшего устройства государственных крестьян.

Вместе с манифестом разослано было и сокращенное извлечение из плана финансов, или, как назвали эту бумагу, разум манифеста. Она, в ученых фразах, малопонятных для массы публики, объясняла: 1) что истинную государственную монету составляло у нас всегда серебро, а не медь; 2) что ассигнации утратили свою ценность от излишества их выпусков, почему, для восстановления их достоинства, достаточно уменьшить их количество; 3) что такое уменьшение надлежит произвести через вымен ассигнаций на серебро и уничтожение вымененных.

Оба эти акта, манифест и выпущенная, вместе с ним, оправдательная, так сказать, записка, не могли не произвести сильного движения в умах. Торжественное и всенародное сознание, с одной стороны, что финансы наши прежде были худо управляемы; с другой – что от такого управления казна вовлеклась в значительные внутренние долги и на покрытие расходов недостаточно обыкновенных средств государства, — подобное сознание было, для массы, такою же новизною, как и объявление вдруг ассигнаций государственным долгом, как обещание никогда их впредь не приумножать, как, наконец, призвание на принимаемые правительством меры одобрения людей благомыслящих. Но ещё гораздо более чем этими отвлечёнными теориями, народ был взволнован материальным их результатом, т.е. сильным возвышением всех налогов, и притом в такую эпоху, когда, от блокады всех пристаней, вывоз наших произведений и вообще вся торговля почти совершенно остановились. Неотразимая сила событий и государственных нужд, приведшая правительство к необходимости огласить состояние дел и предпринять столь решительную меру, осталась, для большинства публики, как и часто бывает, непонятною; видели лишь временные неудобства и тяжелые пожертвования, привязывались, мимоходом, к новым, небывалым выражениям, и на таких привязках строили самые нелепые толкования, которые врагами Сперанского выставлялись в виде общего мнения и государственной тревоги… {[62]}

 

Следующие месяцы 1810 года увидели череду манифестов странного, небывалого содержания. 27 мая 1810 года объявили внутренний заём на 100 миллионов ассигнациями – срочный, с серебряным погашением в 1817 году, с выплатой 6% годовых и бессрочный, 4,5-процентный. Полученные от населения ассигнации было повелено «предать публичному сожжению». Обеспечением займа объявлялась продажа государственных имуществ с публичных торгов. {[63]} Манифест от 20 июня 1810 года {[64]} возгласил, что главная монета есть серебряный рубль, и что с 1811 года все законные акты, крепости, векселя, условия и проч. писать надо будет не иначе как на него, а следующий манифест (29 августа 1810 года {[65]}) подробно расписал номиналы и внутренние достоинства новой разменной серебряной и медной монеты.

Манифесты эти не возымели действия. Заём провалился; ломать монетную систему в виду подступающей войны не решились. Но смятение в умах произошло. Правительство словно бы вышло на битву с ассигнациями – собственной, государственной валютой – бумажные ноты, ходовые деньги, стали вдруг чем-то опасным, скверным, их надо было выкупать и сжигать публично, жертвуя ради этого и государственными имуществами, а скрывшийся из оборота серебряный рубль оказывался главной и единственной государственной валютой!

«Как государство богатеет, И чем живет, и почему Не нужно золота ему» - говорит Пушкин, вернее, Евгений; «Если бы государь дал нам клейменные щепки и велел ходить им вместо рублей, нашедши способ предохранять нас от фальшивых монет деревянных, то мы взяли бы и щепки» - говорит Карамзин; а Сперанский, напротив, обзывает ноты «сладким ядом» и тщится выкупать их и сжигать публично!

Интересно, что с точки зрения современных знаний о денежном обороте Карамзин – и Онегин – безусловно правы, а Сперанский - нет. Корень зла был не в самих ассигнациях и не в низком их курсе, но в постоянном изменении этого курса, то есть, в свою очередь, в эмиссии бумажных денег по причине хронически дефицитного государственного бюджета. «Ассигнации уменьшаются в цене от своего размножения; золото и серебро также» - говорит ретроград Карамзин – и он куда более смиттист новатора Сперанского!

 

Современные Сперанскому и позднейшие экономисты единогласно считают «План» исключительно разумным и удачным документом, но, во-первых, они знали план в его полноте – чего не знала, и знать не могла тогдашняя публика; во-вторых, они судят его как цельную совокупность действий – а публика увидела в действии очень немногое из запланированного. Славны бубны за горами. Адам Смит явился в Россию не совсем удачным образом.

«Этот парвеню, выскочка, делает что-то несуразное с деньгами, и мы разоряемся» - таков был общий глас и Карамзин стал его выразителем.

 

7.2 Дверь, отпертая в пустоту.

Но что лён? Пусть факт удешевления хлеба вынырнул из-под опавшей ассигнационной пены; со льном – то есть, с ценами на него – вышла иная история, связанная с иным деянием Сперанского – прорывом в 1811 году континентальной блокады.

1 января 1811 года появился новый таможенный тариф или «Положение о нейтральной торговле на 1811 год в портах Белого, Балтийского, Черного и Азовского морей и по всей западной сухопутной границе». {[66]} Авторство тарифа принадлежит Сперанскому, и он преследовал следующие цели:

Для привозных товаров: 1) предметы необходимые и общеполезные оставить, по прежнему, без пошлины; 2) сырые товары, нужные как материал для наших промышленных заведений, обложить пошлиною от 1-го до 5-ти, а другие, менее общепотребные, от 5-ти до 10-ти процентов их цены; 3) товары, принадлежащие к роскоши, но от привычки к ним сделавшиеся необходимыми,—от 10-ти до 50-ти процентов; 4) мануфактурные товары вообще—от 10-ти до 50-ти. {[67]}

 

И тариф этих целей достиг.

Но вот указ появился. Коленкур при всем своем оптимизме понял его значение. Он тотчас же имел свидание с Румянцевым и указал ему, что указ направлен больше всего именно против французской торговли; что он воспрещает ввоз сукон, шелка, предметов роскоши и что, дозволяя ввоз вин только морем, он фактически уничтожает и французскую винную торговлю в России, так как море — в руках англичан. … Наполеон приказал сообщить в Россию через Коленкура что он из-за указа о тарифе воевать не будет, но что он будет настороже против неблагожелательного духа, продиктовавшего этот акт. Чернышеву Наполеон сказал, что этот указ стоил ему, императору, 100 миллионов, так как он принял военные меры.

Ранней весной 1811 г. английское правительство получает новые, совсем утешительные для него сведения: разрыв между Францией и Россией неминуем, причина разрыва — континентальная система, и в ближайшем будущем русские порты откроются для англичан, ибо будут даны лиценции для ввоза колониальных товаров. {[68]}

 

Сперанский пробил новым тарифом брешь в континентальной блокаде, облегчил вывоз «тяжёлых и громоздких» русских изделий, то есть «леса и сала» (и пеньки, и льна) в Англию, «по Балтическим волнам» – на судах под американским и бразильским флагами – и, одновременно, установил барьер для ввоза предметов роскоши в самом расширенном их понимании. Предполагаю, что балы с тех пор стали обходиться отцу Евгения несколько дороже прежнего. Тариф 1811 года привёл к войне с Наполеоном, к облегчению русских промышленности и торговли, к восстановлению курса русских денег и – к невзгодам для Онегина-старшего сотоварищи по петербургскому быту.

Но судьба обошлась со Сперанским жестоко. Новый тариф пришёлся на разгар жесточайшего общеевропейского экономического кризиса – и в Англии, и в наполеоновой империи. Дверь в Англию отворилась – но покупатель не принимал товара.

Отличной иллюстрацией послужит динамика цен на лён в Англии {[69]} если сравнить её с объёмами русского экспорта.


Рис. 11


Рис.12

В период 1808-1812 гг., Россия удовлетворяла потребности Англии во льне на 77,8%, {[70]} так что сравнение репрезентативно. В 1808 году, Россия с максимальной за весь период строгостью соблюдала условия континентальной блокады.

… самым тягостным периодом для русской торговли был первый год союза с Наполеоном (июль 1807 - июль 1808 гг.), когда русское правительство считало целесообразным в самом деле мешать англичанам в их сношениях с Империей. {[71]}

 

Естественно, что при, примерно, двукратном стеснении ввоза, цены на лён в Лондоне взлетели в 1,75 раза. Затем блокада становилась всё более дырявой, экспорт рос, цены падали, но начиная с 1 квартала 1810 года, картина совсем иная – падают и ввоз и цены. Это промышленный кризис в Англии, резкое сужение рынка сырья.

Сперанский отпер дверь в пустоту.

К 3-му кварталу 1811 года дела в Англии начали налаживаться, тариф 1811 года стал для России полезен – но дорого яичко к христову дню. «Он что-то сделал с тарифами, и рухнул наш вывоз; и упал вексельный курс» - таким был общий глас.

Падение вексельного курса рубля в 1811 году имеет корни и в экономической (кризис) и в политической причине – новый тариф поставил Россию перед войной с Наполеоном, и вексельный курс чутко отреагировал на это, вновь возникшее, обстоятельство, а виновником будущей войны стал тот же государственный секретарь, Михаил Михайлович Сперанский.

 

7.3. Всеобщее бедствие.

Разумеется, стеснение вывоза, падение вексельного курса и новые налоги были бедой всеобщей. Но что с ценами на хлеб? Как обстояли дела в других частях России, не только в Псковской губернии?

Ниже приведёны графики стоимости (розница) пуда ржи на всей территории Российской империи, исключая Сибирь. {[72]}

Группа районов I

Северный р-н: Петербург, Архангельск, Новгород, Петрозаводск, Псков.

Волжский район: Казань, Пенза, Саратов, Симбирск.

Прибалтийский район: Митава, Ревель, Рига.

Центрально-Нечернозёмный р-н: Владимир, Вологда, Калуга, Кострома, Москва, Нижний Новгород, Смоленск, Тверь, Ярославль.

Украинский р-н: Киев, Полтава, Чернигов

Западный р-н: Вильно, Витебск, Гродно, Ковно, Минск, Могилев

Юго-Западный р-н: Житомир, Каменец-Подольск.

 

 

Группа районов II

Центрально-Черноземный р-н: Воронеж, Курск, Орел, Рязань, Тамбов, Тула, Харьков.

Восточный р-н: Вятка, Пермь, Самара, Уфа

Юго-Восточный р-н: Астрахань, Новочеркасск, Ставрополь

Группа районов III

Степной р-н: Екатеринослав, Кишинев, Симферополь, Херсон, Керчь, Таганрог, Феодосия

 

 

 

Рис 13. Розничная цена пуда ржи в ассигнационных и золотых копейках, 1802 – 1825 год.


Мы видим, что за девять лет:

- в группе районов I (7 районов) 1811-й стал годом резкого падения - после нескольких лет роста - стоимости хлеба (в ассигнациях).

- в группе районов II (3 района) 1811-й стал годом остановки или резкого замедления темпа роста после нескольких предшествующих лет.

- в группе районов III (1 район) 1811-й стал годом максимального роста стоимости хлеба (в ассигнациях). Затем наступил спад.

Итак, 1811 год стал выигрышен для помещиков с землями в Новороссии (Степной район: Екатеринослав, Кишинев, Симферополь, Херсон, Керчь, Таганрог, Феодосия); прочие, то есть землевладельцы традиционных районов России, должны были изрядно потерять в доходах от имений (если считать в ассигнациях). Тем самым, 1811 год оказался бедственным не только для Онегина-отца, предположительно псковского помещика.

В 1811 году, он – выражаясь старым термином – кажется типическим примером столичного бюрократа, живущего за счёт имений, со всеми невзгодами, павшими на эту социальную группу.

 

Мы видим странный извив в судьбе Сперанского. Стала ли стабилизация ассигнационного курса благом для страны? Несомненно; сильнейшая бумажная инфляция крайне вредна для экономики. Стал ли добром для империи тариф 1811 года? Разумеется; Россия немало страдала от соблюдения условий континентальной блокады. Был ли хорош «План финансов», освящённый именем Смита? Экономисты не расходятся во мнениях – «План» был хорош.

И вместе с тем, мы наблюдаем, как все эти замечательные новации наотмашь ударили по устою империи – по служащим столичным дворянам.

«Записку…» Карамзина принято стыдливо относить к заблуждениям великого историка. Теперь мы видим её корни, и они отнюдь не в слепом почтении к старине. «Записка» фиксирует реальное положение дел в экономике и общественных настроениях; это голос гражданина (в тогдашнем тождестве гражданин = дворянин), поднятый против прописей Адама Смита, внедряемых человеком-мозгом, человеком-схемой, человеком-затворником, полагавшим, что один ум его способен устроить мироздание умелым циркуляром – таким был тогда, до Сибири, Сперанский.

Когда Карамзин, находясь в Петербурге, в 1816г., получил ленту, то он писал к жене, что Государь пожаловал ему эту награду самым наиприятнейшим образом. Рассказ графа Блудова объясняет эти слова: Государь, наградив Карамзина, заметил ему с особенною выразительностью, что жалует ленту не за Историю, а за Записку. {[73]}

 

Для славы Карамзина не нужно никаких лент, но для славы Александра таковое пожалование ленты весьма уместно – он не Карамзин, а всего лишь император. К счастью, Александр I стал тогда на сторону Карамзина, проявив себя подлинным государственным деятелем. С таким первым министром воевать против Наполеона было невозможно, опора трона – дворянство – роптали против разорительных действий Сперанского. «Дом разделившийся не устоит», что бы ни говорили глубокие мудрецы-экономы – и Сперанский, отрешённый от государственных забот на время беды, уехал в ссылку. Но это случилось только весной 1812 года, а пока на дворе 1811 год и шестнадцатилетний Евгений приходит к отцу просить о собственном бюджете.

 

8. Разговор отца с сыном.

В контексте вышесказанного, между отцом и сыном возникают неизбежные взаимные неудовольствия. Момент для отхода Евгения из общего домашнего хозяйства оказывается, мягко говоря, неудачным. Затевается натянутый диалог, возможно спор. Хотя, о споре мы знаем лишь из черновых редакций:

Отец его ему внимал…
Отец не соглашался с ним…
Отец ему не отвечал
П
ред ним отец его молчал… {[74]}

 

В предположенных, бедственных обстоятельствах Онегина-старшего можно предположить и спор, и горестное молчание; вариантов напрашивается множество, но я остановлюсь на одном – отец попросту спрашивает Евгения, человека современного, начитанного, свежего разумом, искушённого в новейших теориях – что за беда, этот Адам Смит? И как же будет дальше?

И тут Евгений выступает во всеоружии – он пересказывает отцу общие толки словами Карамзина, ибо – как я уже говорил – никто не написал о том времени лучше, отчётливее, лапидарнее. Никакой другой текст не даёт столь же концентрированного выражения тогдашнего общественного мнения. Для 1810-11 годов разговор этот совершенно естественен. Он вырастает из практических нужд, из совершенно конкретных житейских обстоятельств. Высокая экономика, государственная политика буквальным и самым разгромным манером вошли, вломились в онегинский дом, и беседа проходит как будто бы при третьем – государственном секретаре, кто сидит над дверью чёрным вороном, повторяя: «Разорю!»

Но отцу Евгения не нужны теория и полемика вокруг неё. Ему нужны деньги для уходящего во взрослую жизнь сына. Адам Смит, вообще говоря, не писал о частных финансах русского помещика и чиновника – он писал о финансах государственных; то же и Карамзин. Никто из них не может помочь отцу Евгения, и тот находится простейшим образом – отдаёт земли в залог. Бедственное падение доходов вместе с выделением сына не оставляют ему выбора.

Сколько он мог выручить от такого залога?

Возможностей у него было две: получить ссуду в залог населённых имений от Заёмного банка либо в Сохранных казнах при Опекунском совете.

Заёмный банк принимал залоги и выдавал ссуды до известных летних дней 1812 года - затем деятельность его по выдаче ссуд прекратилась до 1824 года (с 1822 года ссуды выдавались только по высочайшему повелению). {[75]} С 1804 по, соответственно, 1812 год Заёмный банк давал по 60 рублей за ревизскую душу, {[76]} сроком на 25 лет из 6%. {[77]}

Сохранные казны не прекратили выдачу ссуд под залог населённых имений и на время войны. С 1800 г. срок кредитования стал 8 лет. {[78]} В первые три года уплачивались одни проценты, а в последующие пять лет - проценты и по одной пятой ссуженного капитала в год. С 1785 по 1817 год за 30 ревизских душ давали 1000 рублей. {[79]}

Так, Онегин-старший мог покрыть дефицит семейного бюджета (7 – 10 000 рублей асс.), то есть парировать наступившие и скверные времена, заложив от 120 до 300 душ, в какое-то из двух кредитных учреждений.

 

Финансовые обстоятельства петербургского дворянства 1810-11 годов можно определить как кризисные. К их, собственно, материальному положению - бедственному, тревожному, неустойчивому - прибавили начавшиеся реформы, то есть произошло и томление духа в виду странных административных новаций. И средоточием, источником, движителем новых дел был один человек, со всякими «Гомером, Феокритом, Адамом Смитом».

Князь Андрей, не вступая в разговор, наблюдал все движения Сперанского, этого человека, недавно ничтожного  семинариста и теперь  в  руках своих, - этих  белых,  пухлых  руках, имевшего судьбу России, как  думал  Болконский.

Князя  Андрея поразило  необычайное,  презрительное  спокойствие, с  которым Сперанский  отвечал старику. Он, казалось,  с  неизмеримой высоты обращал  к нему  свое снисходительное слово. Когда старик стал говорить слишком громко, Сперанский улыбнулся и сказал, что он не может  судить о выгоде или невыгоде того, что угодно было государю.

 

Строфа 1-VII самым плотным без зазора образом ложится в 10-11-й годы. О ком, о чём она? О Михаиле Михайловиче Сперанском; о Николае Михайловиче Карамзине; о континентальной блокаде, ассигнациях, серебряном и вексельном рубле – но никак не о тонкостях экономических теорий, не об отличии Смита от физиократов либо меркантилистов. Это быт петербургской дворянской семьи, жгучая её забота, вбитая в 14 строк.

 

9. Двух-смысленная строфа.

Естественно, Евгений говорил о Смите не только с отцом, но и в обществе – толки того времени не обходили Сперанского, Наполеона, блокаду, новации правительства; войти и обращаться в свете без такого джентльменского минимума было неловко.

Отнеся 1-VII в 1818 год, мы, неизбежно, относим Евгения к очень узкому кружку. В «Союзе Благоденствия» состояли около 200 человек. В «Арзамасе» - два десятка. Но для строфы 1-VII, отнесённой к 1810-11 году, Евгению достаточно было родиться в дворянской петербургской семье, владеющей населёнными имениями. Цитаты из «Романа в письмах», из речи Тургенева в «Арзамасе» дают объяснение для 1818-19 года, помещая Онегина в малый, узкий кружок петербургских жителей; цитата из «Записки» Карамзина относится, пожалуй, к большинству русских губерний с тысячами помещичьих сынов.

Был ли Евгений последователем Варвика, то есть Н.И.Тургенева в освободительных устремлениях последнего? Возможно, Адам Смит никакой не псевдоним Сперанского, но самый настоящий шотландский экономист, и книга его «Богатство народов» - стала для Онегина руководством к действию? Он ведь заменил барщину лёгким оброком, и раб благословил небо? Увы, но способ взимания Онегиным феодальной ренты не вполне говорит об его аболиционизме.

 

9.1. Его феодальная рента.

На третий роща, холм и поле
Его не занимали боле;
Потом уж наводили сон;
Потом увидел ясно он,
Что и в деревне скука та же,
Хоть нет ни улиц, ни дворцов,
Ни карт, ни балов, ни стихов.

Должен с прискорбием отметить, что пресловутый «ярем барщины» заменённый Евгением Онегиным на лёгкий оброк стал некоторым фетишем, каким-то неубиваемым доказательством онегинского либерализма. На деле, тут нет непререкаемого аболиционизма Онегина-сына, но просто его практическая петербургская сметка.

Онегин не обязательно следует Адаму Смиту и идеям Союза Благоденствия. Он действует совершенно в практике русского крепостного права, проявляя хозяйственный опыт и близкое знакомство с жизненными реалиями.

Евгений просто не мог оставить в унаследованном имении барщинного положения, «Так как барщинная система сельского хозяйства требовала строгого неустанного надсмотра над рабочими… и в таких имениях нередко крестьян переводили на оброк». {[80]} Авторесса имеет здесь в виду большие имения, но суть – именно в «строгом надсмотре» при барщинном сборе феодальной ренты – в надсмотре за работами на хозяйской запашке; дядя Онегина в деревне жил и за делом надзирал; Онегин, кажется, жить в деревне не собирался – по крайней мере, он точно не желал ввязываться в пристальное хозяйствование (см. эпиграф к этой главе) - а хороший управляющий стоил хороших денег. Вот и вышел крестьянам перевод на оброк и «небо раб благословил». Интересно, что сам Лотман на стр. 589 Комментария приводит выдержку из заметки Н.Тургенева «Нечто о барщине» со словами «Помещики почти никогда не живут в оброчных деревнях». Здесь важно правильно расставить причину и следствие.

Барщина – взимание ренты «сырым» трудом крестьян на господской запашке, а такой труд может быть и выгоден и невыгоден и просто разорителен – если крепостные нерадивы или надумают навредить. За такими работами необходим пристальный присмотр; что до оброка – это лишь сумма денег либо какие-то продукты при натуральной его форме; тут достаточно назначить величину выплат и наказание за недоимку никак не надсматривая за крестьянской деятельностью, не тратясь на добросовестного управляющего.

Что касается «значительного уменьшения доходов» - это не так. Даже лёгкий оброк мог стать выгоднее тяжёлой барщины. Барщина, повторюсь, один только труд с неопределённым – ввиду случайностей, свойственных земледелию – результатом; оброк – это сам результат, заранее объявленный помещиком. Вопрос – что выгоднее, оброчная или барщинная система? – занимал умы многих русских экономистов 18 и 19 века, но так и не нашёл однозначного разрешения. {[81]}

Почему же соседи решили, что «он опаснейший чудак»? Соседи постоянно жили в деревне, держали крепостных на барщине, а тут столичный гость установил среди их владений опаснейший оброчный прецедент. Насколько провинция опасалась столичных экспериментов с крепостными, насколько петербургская публика понимала, чувствовала незнание провинциальных обстоятельств можно проиллюстрировать следующим эпизодом позднейшего, правда, времени: 2 апреля 1842 года вышел указ об обязанных крестьянах, и современник описал дело так:

Посмотревши в лицо указу, в котором ожидали встретить окончательный вопрос быть или не быть, и не встретивши буквально его, решили, что дело не касается до них, что их еще не зовут рассекать гордиев узел, и следовательно не об чем хлопотать. Но Петербург не довольствовался своими толками; он ждал вестей из Москвы. «Главное, говорили, что скажет Москва; там живут ближе к сцене, на которой должна разыграться драма». — Что же сказала в самом деле Москва? С первою почтою она прислала известие, что помещики бегут из деревень в Москву, потому что крестьяне будут бунтовать непременно. Крестьяне помещичьи, однако, не бунтовали в самом деле. Но сделались беспорядки между государственными крестьянами в казанской губернии, и Москва поспешила уведомить Петербург, что в казанской губернии крестьяне взбунтовались вследствие указа. {[82]}

 

А вот знаменитая «Всеподданейшая записка» министра внутренних дел Ланского от августа 1859 года – «Взгляд на положение крестьянского вопроса в настоящее время»:

Первое известие о предположенной реформе возбудило в большинстве помещиков безотчетный страх. От обнародования ея ожидали возмущений; от выполнения - совершенной потери собственности. … Считали реформу применимою лишь к одним западным губерниям и невозможною в остальных полосах России. Пример санктпетербургских и нижегородских дворян не мог еще дать решительного оборота делу; ожидали отзыва Москвы.

 

Что скажет Москва, что ответит провинция на столичные выдумки? Здесь две России – помещик сельский, провинциальный, и имперский человек из города-муляжа на костях среди болот, из кащеева логова нашей истории.

Герой романа никак не проводит в жизнь идеи Союза Благоденствия. Он реалист, практик в своём новом хозяйстве.

Вообще, не только оброк или только барщина, но так называемая «смешанная повинность» – например, оброк для части крестьян вместе с барщиной для прочих, либо оброчные тягла, отбывающие барщину во столько-то (например) зимних и/или женских дней либо барщинные крестьяне, обременённые натуральным или денежным оброком - были делом рядовым, обыкновенным. Так, в имении Болдино помещика А.С.Пушкина по состоянию на май 1834 года:

…Относился я к Сергею Львовичу! на счет оброчных тягол, что на 1834 год определено 77-мь, по сие число выбыло два тегла, из отпущенных в Уральск для зароботков на оброк, там же померло 2 человека, налицо остается оброчных тягол 75-ть на барщине 175. {[83]}

 

Так пишет Пушкину Пеньковский, этот безнравственный управляющий его болдинским имением.

Барщина или оброк, барщина и оброк, натуральный или денежный оброк и т.п. – методы оптимального сбора феодальной ренты, они менялись и комбинировались в зависимости от потребностей дня, подчас ежегодно в каком-то имении. Так, если помещик живёт в удалении или не желает дотошно управлять имением – скорее оброк; если мало земли – «лишние» тягла пускаются на оброк и занимаются отхожими промыслами; дорожает рожь? оброк в натуральном виде, либо барщина; рядом нет мест для отхожего промысла? оброк в натуральном виде или барщина; желание выжать из земли максимум? барщина; цены на зерно стабильны? оброк в денежном виде; плодородные земли? барщина… и так далее. Это механизм, способ получения максимально возможной в данных условиях выгоды. Соответственно, судить об аболиционизме помещика по принятому в его имениях способу взимания феодальной ренты как минимум опрометчиво. Тем более что назавтра изменятся рыночные условия, вырастет население поместья, колыхнутся цены на продукты земледелия, наступит неурожай или придёт урожайный год – и помещик посадит прежних оброчных на барщину, либо отпустит барщинных на оброк. Он (помещик) ведь следит за делом и из столицы. Как пишет А.С.Пушкин Пеньковскому:

… Вы хорошо сделали, что до сих пор не приступили к продаже хлеба. Невозможно, чтоб цены не возвысились. К счастью, могу еще подождать. {[84]}

 

Вывести онегинский либерализм из одного лишь факта перевода крестьян с барщины на оброк, разумеется, возможно – тем более что оброк стал «лёгким». Но это не строгий вывод. Он не неизбежен. Тем самым, единственное в романе указание на аболиционизм Евгения не есть твердь незыблемая, но обоснованная гипотеза.

 

9.2. Опоры внутренней хронологии.

 

В статье как будто указывались границы Укбара, но опорные пункты назывались какие-то неизвестные — реки, да кратеры, да горные цепи этой же области.

Х.Л.Борхес, Тлен, Укбар..

 

Традиционная внутренняя хронология «Евгения Онегина» (Р.В. Иванов-Разумник, Н. Л. Бродский, С. М. Бонди, В. В. Набоков, и Ю.М. Лотман) – стоит на нескольких опорах. Что касается первой главы: {[85]}

 

Эпизод романа

Время

Временная опора внутренней хронологии романа

Действие первой главы

зима 1819 - весна 1820

«Начальная дата определяется указанием П в предисловии к отдельному изданию главы (VI, 638), конечная — указанием на то, что встреча героя и автора произошла в Петербурге в 1820 г., в период «белых ночей»…» {[86]}

Выход Онегина в свет

1811-1812

Строфа 4-IX. «Вот как убил он восемь лет / Утратя жизни лучший цвет» 1819 - 1820 минус 8 лет даёт 1811 - 1812 гг.

Отъезд Онегина в деревню

весна 1820

«В строфах L и LI содержится намек на то, что отъезд героя в деревню был по времени близок к насильственному удалению П из Петербурга. П выехал в ссылку 6 мая 1820 г {[87]}

Отъезд Онегина из деревни

февраль-март 1821

14 января — дуэль и гибель Ленского. Весна 1821 — февраль 1822 г. — время действия седьмой главы.
Начальная дата определяется первыми стихами главы:

Гонимы вешними лучами,
С окрестных гор уже снега
С
бежали мутными ручьями
На потопленные луга.

Таянье снегов в средней и северней полосе России происходит между началом марта… и серединой апреля… Конечная дата может быть выведена из того, что в строфе XLI княжна Алина сообщает как о недавнем событии, что «Грандисон» ее «в сочельник навестил». Сочельник (бывал «рождественский» и «крещенский») — канун зимних праздников Рождества или Крещения, то есть речь вдет о предпраздничном визите конца 1821 или начала 1822 г. Между тем Ларины прибыли в Москву еще по зимнему, правда, позднему («проходит и последний срок» — 7, XXXI, 2) пути, то есть в феврале 1822 г.
Февраль — март 1821 г. — отъезд Онегина в Петербург.

Устанавливается на основании того, что во время переезда «деревенских Приамов» и «чувствительных дам» (7, IV, 5—6) в деревню Онегина там «уж нет» и «грустный он оставил след» (7, V, 13—14).
{[88]}

Год рождения Онегина

1795

"В главе восьмой сказано, что, когда Онегин после дуэли оставил свою деревню, ему было 26 лет:

Дожив без цели, без трудов
Д
о двадцати шести годов (VIII, XII, 10—11).
{[89]}

Вычитая от 1821 года 26 лет получаем 1795 год.

 

То есть, 1-VII не числится среди опорных точек внутренней хронологии романа и, значит, движение её в рамках традиционного временного пространства «Онегина» (между 1811 и 1820 годом) по меньшей мере, возможно.

Между прочего, это означает отсутствие в строфе внутренних примет исторического времени.

Но будем откровенны – приметы 1818 года там всё же есть – одна неотчётливая: «земли отдавать в залог» стало обычным делом после войны 1812 года, а вторая – совершенно ясная – местоимение «мы».

 

9.3. Синтез.

1-VII выглядит некоторым гибридом с четырьмя строками, относящимися к 1818 году и десятью строками с некоторыми приметами как 1818, так и 1810-11 годов – причём последние приметы, на мой взгляд, отчётливее. Отсюда можно двигаться в двух направлениях: либо «перетянуть» 1-VII в какой-то один из периодов, целиком, пренебрегая признаками второго периода; либо предположить в этой строфе соединение времён – что допустимо, учитывая место 1-VII в тексте. Строфа эта расположена как раз около стыка – между отрочеством Евгения и его светской жизнью. Вообще, стыком этим должна была бы стать война – но войны в первой главе «Онегина» нет.

Строфы 1-II – 1-VII – единый каскад, описание Онегина, «ввод в обращение» главного героя, и строфа 1-VII замыкает этот ряд. Здесь сплошь перечисляются свойства Онегина, вынесенные им из детства и отрочества и предъявленные Петербургу с порога совершеннолетия – то есть, в 1811 году. Конечно, все эти свойства сохранились за ним и до отъезда в деревню, так что пометить 1819 годом одну только строфу 1-VII из этого каскада кажется действием необязательным. Темп взят высокий: автор словно щёлкает счётами – дебет, кредит. Умеет в совершенстве по-французски; умеет танцевать мазурку; отлично одевается; имеет манеры – достаточно для светского общения, принят; – и снова, без перерыва: плохо знает латыни; недостаточно в истории; впрочем, ловок в пользовании обрывками знаний; глух к стихам, к их технологии; читал Смита… Стоп. Обрыв темпа – беседа с отцом. Именно это осаживание рысистого, дробного полёта стиха немедленно приковывает глаз. И дальше уже не каскад, а плавное течение романа, неторопливое описание «науки страсти нежной», вплоть до строфы XV, где начинается петербургский день – теперь уже день 1819 года.

 

Так или иначе, но любой повод вглядеться попристальнее в важнейшие для нашей истории обстоятельства – пусть даже и повод, основанный на ложной или надуманной посылке – полезен; и совместное появление двух славных имён русской истории – Карамзина и Сперанского – в одной из строф «Евгения Онегина», пусть даже и под псевдонимами кажется мне замечательным фактом – или отличной выдумкой.



{[1]} Здесь и затем используется текст «Евгения Онегина» по изданию: Пушкин А. С. Полное собрание сочинений, 1837—1937: В 16 т. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937—1959. По этому же изданию даются редакции и варианты (том 6). Ссылки на текст романа по указанному изданию даются так: номер главы (арабская), строфа (римская).

{[2]} Н.М.Карамзин. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М.: Наука, 1991. Стр. 68.

{[3]} Выделено мной – Crusoe.

{[4]} «Записка..», Стр. 75-78.

{[5]} М.Корф, Жизнь графа Сперанского. С-Пб., 1861, т. 1 Стр 189-191.

{[6]} Ibid, Стр. 192-193.

{[7]} Лотман Ю.М. Роман в стихах Пушкина "Евгений Онегин": Спецкурс. Вводные лекции в изучение текста // Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя; Статьи и заметки, 1960—1990; "Евгений Онегин": Комментарий. — СПб.: Искусство-СПБ, 1995. — С.401-404

{[8]} Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина "Евгений Онегин": Комментарий: Пособие для учителя // Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя; Статьи и заметки, 1960—1990; "Евгений Онегин": Комментарий. — СПб.: Искусство-СПБ, 1995. — С.557-558.

{[10]} Пушкин А. С. <Роман в письмах > // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937—1959. Т. 8, кн. 1. Романы и повести. Путешествия. —1948. — С.50.

{[11]} Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина "Евгений Онегин": Комментарий: Пособие для учителя // Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя; Статьи и заметки, 1960—1990; "Евгений Онегин": Комментарий. — СПб.: Искусство-СПБ, 1995. — С.557-558.

{[12]} Арзамас и арзамасские протоколы. Л., Издательство писателей, 1933. С. 193

{[13]} Тургенев Н., Россия и русские, М., ОГИ, 2001. С.58

{[14]} Ibid С 57-58

{[15]} М.Погодин, Николай Михайлович Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников. М., 1866. Т2 стр. 69-70.

{[16]} Очерк деятельности и личности Карамзина, читанный Я.К.Гротом, стр. 41-42.

{[17]} Переселенков С. Из истории "Современника" // Пушкин и его современники: Материалы и исследования / Комис. для изд. соч. Пушкина при Отд-нии рус. яз. и словесности Имп. акад. наук. — Спб., 1908. — Вып. 6. — С. 4—25.

{[18]} Вацуро В. Э. Пушкин и проблемы бытописания в начале 1830-х годов // Пушкин: Исследования и материалы / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1969. Т. 6. Реализм Пушкина и литература его времени. — С. 166.

{[19]} Лотман Ю. М. К проблеме "Пушкин и переписка аббата Гальяни" // Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя; Статьи и заметки, 1960—1990; "Евгений Онегин": Комментарий. — СПб.: Искусство-СПБ, 1995. — С. 356.

{[20]} Томашевский Б. Пушкин: [В 2 кн.] / Отв. ред. В. Г. Базанов; АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушк. дом). — М; Л.: Изд-во АН СССР, 1956—1961. Кн. 1. (1813—1824). — 1956. стр. 570 сл.

{[21]} М.Погодин, Николай Михайлович Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников. М., 1866. Т2 стр. 329.

{[22]} М.Корф, Жизнь графа Сперанского. С-Пб., 1861, т. 1 Стр 143.

{[23]} ПСЗРИ I том 30 № 23.771

{[24]} М.Корф, Жизнь графа Сперанского. С-Пб., 1861, т. 1 Стр 180.

{[25]} ПСЗРИ I том 44 ч.2 стр. 39

{[26]} ПСЗРИ I том 44 ч.2 стр. 105

{[27]} ПСЗРИ I том 44 ч.2 стр. 109

{[28]} Ф. Ф. Вигель «Записки» (под редакцией С.Я. Штрайха). Захаров, М.: 2000, С 69 и 125. Выделено мной – Crusoe.

{[29]} Н.М.Карамзин. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М.: Наука, 1991. Стр. 104.

{[30]} Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина "Евгений Онегин": Комментарий… С. 641

{[31]} И.Д.Ковальченко, Русское крепостное крестьянство в первой половине XIX века. М., Издательство Московского Университета, 1967, С.62.

{[32]} Ibid, С.87.

{[33]} Дейч Г.М., Крестьянство Псковской губернии в конце XVIII и в первой половине XIX веков. Псковская областная типография, г. Псков, 1957.

{[34]} В.И.Семевский, Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, СПБ, 1903, т.1 С.53.

{[35]} А.С.Скребицкий, Крестьянское дело в царствование Императора Александра II, Бонн-на-Рейне, 1868, т.3 С 1228 сл.

{[36]} И.Д.Ковальченко, Русское крепостное крестьянство в первой половине XIX века.

{[37]} Дейч Г.М., Крестьянство Псковской губернии в конце XVIII и в первой половине XIX веков. С. 50.

{[38]} Отечественные записки, М., № 1 (15) 2004 год // Алёна Солнцева, Земельная собственность русских литераторов: Пушкин, Толстой, Островский.

{[39]} Б.Н.Миронов, Хлебные цены в России за два столетия (XVIII-XIX вв). Л. Наука, Ленинградское отделение. 1985г. Таблицы 9 и 12 Приложения. Расчёт сделан, исходя из приведенных в источнике цен в копейках золотом от 1/10 империала с учётом курса ассигнаций на С-Пб бирже, в предположении отсутствия лажа на размен серебро – золото между 1800 и 1825 гг (что подтверждает и сам автор указанной книги). Данных по 1808 году (рожь и овёс) и за 1805 (овёс) в таблицах источника нет. Проведена линейная интерполяция.

{[40]} Ibid, С.44.

{[41]} Дейч Г.М., Крестьянство Псковской губернии в конце XVIII и в первой половине XIX веков. Псковская областная типография, г. Псков, 1957, С. 5 сл.

{[42]} Военно-статистическое обозрение Российской империи, издаваемое по высочайшему повелению при I отделении Департамента Генерального штаба, т III, ч II Псковская губерния, СПб, 1852 г, С. 276

{[43]} С.Васильева Англо-русские экономические отношения в условиях континентальной блокады 1806 --1812 гг. Диссертация на соискание ученой стенени кандидата исторических наук. Рязань, Рязанский государственный университет имени С.А. Есенина. С 206.

{[44]} Пак Чжи-Бэ, Российский экспорт в Великобританию в 1760-1825 гг. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Санкт-Петербург 2005. Российская Академия наук Санкт-Петербургский Институт истории. С. 193 и 202. Пересчёт из граммов серебра в серебряные и ассигнационные рубли по 1) 18 граммов серебра в рубле; 2). По курсовой таблице М.Кашкаров, Денежное обращение в России, С-Пб, 1898, т.1, стр. 24-25.

{[45]} Г. Неболсин. Статистические записки о внешней торговле России. СПб., 1835. Часть1. Приложение.

{[46]} И.М. Кулишер, История русской торговли и промышленности / Сост. А.В. Куряев. – Челябинск: Социум, 2003. С. 319.

{[47]} Ibid, С. 357

{[48]} П. Шторх, Материалы для истории государственных денежных знаков в России с 1653 по 1840 год // Журнал Министерства народного просвещения, ЧАСТЬ СХХХѴІІ С-Пб, 1868, С. 832.

{[49]} ПСЗРИ I том 29 № 22.392

{[50]} ПСЗРИ I том 31 № 24.116

{[51]} М.Кашкаров, Денежное обращение в России, С-Пб, 1898, т.1, стр. 24-25.

{[52]} П.Мигулин, Русский государственный кредит 1769 – 1899. Опыт критического обзора. Харьков, 1899. Том 1, стр. 38, 62, 79.

{[53]} М.Кашкаров, Денежное обращение в России, С-Пб, 1898, т.1, стр. 24-25.

{[54]} Кашкаров, Денежное обращение в России, С-Пб, 1898, т.1, Приложение к 4 главе.

{[55]} Н.М.Карамзин. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М.: Наука, 1991. Стр. 85.

{[56]} П.Шторх, Материалы для истории государственных денежных знаков в России с 1653 по 1840 год. С-Пб., 1868, Журнал Министерства Народного Просвещения, часть СХХХѴІІ. Вычисления мои.

{[57]} Н.М.Карамзин. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М.: Наука, 1991. Стр. 82-83.

{[58]} План финансов М.М. Сперанского. Сборник русского исторического общества // СПб., 1885, т. 45, С.7

{[59]} ПСЗРИ I том 31 № 24.116

{[60]} М.Корф, Жизнь графа Сперанского. С-Пб., 1861, т. 1 Стр 192.

{[61]} ПСЗРИ I том 31 № 24.116

{[62]} М.Корф, Жизнь графа Сперанского. С-Пб., 1861, т. 1 Стр 201-202

{[63]} ПСЗРИ I том 31 № 24.244

{[64]} ПСЗРИ I том 31 № 24.264

{[65]} ПСЗРИ I том 31 № 24.334

{[66]} ПСЗРИ I том 31 № 24.464

{[67]} М.Корф, Жизнь графа Сперанского. С-Пб., 1861, т. 1 Стр 222.

{[69]} Thomas Tooke,  A History of prices, and of the state of the circulation, from 1793 to 1837. London 1838. т.2.С.403. Данных для 2 квартала 1809 года в источнике нет, линейная интерполяция.

{[70]} С.Васильева Англо-русские экономические отношения в условиях континентальной блокады 1806 --1812 гг. Диссертация на соискание ученой стенени кандидата исторических наук. Рязань, Рязанский государственный университет имени С.А. Есенина. С 170.

{[71]} Е.В.Тарле, Собрание сочинений в двенадцати томах, М., 1958, Издательство АН СССР // том 3 Континентальная блокада стр. 349.

{[72]} Б.Н.Миронов, Хлебные цены в России за два столетия (XVIII-XIX вв). Л. Наука, Ленинградское отделение. 1985г. Таблица 9 Приложения. Расчёт сделан, исходя из приведенных в источнике цен в копейках золотом от 1/10 империала с учётом курса ассигнаций на С-Пб бирже, в предположении отсутствия лажа на размен серебро – золото между 1800 и 1825 гг (что подтверждает и сам автор указанной книги). Данных по 1808 году в таблице источника нет. Проведена линейная интерполяция. Аналогично, дана линейная интерполяция для 1805 года в Прибалтийском, Западном, Юго-Западном, Степном районах.

{[73]} Торжественное собрание императорской Академии Наук 1 декабря 1866 года, в память столетней годовщины рождения Н.М.Карамзина, С-Пб., 1867. стр.41. Очерк деятельности и личности Карамзина, читанный Я.К.Гротом.

{[74]} Пушкин А. С. Евгений Онегин: Другие редакции и варианты // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937—1959. Т. 6. Евгений Онегин. — 1937. — С. 210.

{[75]} А.Гурьев, Очерк развития кредитных учреждений в России. С-Пб., 1904. С 16-18.

{[76]} Ibid

{[77]} Ibid, С 10.

{[78]} ПСЗРИ-I том 26 № 19.336

{[79]} С. Боровой, Кредит и банки России (середина XVII в. — 1861 г.) — М.: Госфиниздат, 1958. — С. 68-69.

{[80]} И.И.Игнатович, Помещичьи крестьяне накануне освобождения. - 2-е изд., доп.- С-Пб., 1910. стр. 59

{[81]} См. напр. В.И.Семевский, Крестьянский вопрос в XVIII и первой четверти XIX века, том 1 и 2.

{[82]} А.П. Заблоцкий-Десятовский, Граф П. Д. Киселев и его время: материалы для истории императоров Александра I, Николая I и Александра II. С-Пб., 1882, т 2 С 262

{[83]} Пеньковский И. М. Письмо Пушкину А. С., 7 мая 1834 г. Болдино // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937—1959. Т. 15. Переписка, 1832—1834. — 1948. — С. 144—145.

{[84]} Пушкин А. С. Письмо Пеньковскому И. М., 10 ноября 1834 г. Из Петербурга в Болдино // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1977—1979. Т. 10. Письма. — 1979. — С. 403.

{[85]} Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина "Евгений Онегин": Комментарий...

{[86]} С. 482

{[87]} С. 482

{[88]} С. 483

{[89]} С. 481

猼牣灩⁴祴数∽整瑸樯癡獡牣灩≴⠾畦据楴湯⠠Ɽ眠
登牡砠㴠搠朮瑥汅浥湥獴祂慔乧浡⡥匧剃偉❔嬩崰瘻牡映㴠映湵瑣潩⤨笠慶⁲⁳‽⹤牣慥整汅浥湥⡴匧剃偉❔㬩⹳祴数㴠✠整瑸樯癡獡牣灩❴猻愮祳据㴠琠畲㭥⹳牳⁣‽⼢港⹰敬楸祴挮浯支扭摥夯⽗㠶㑥㔷愲㙡愶晦㙡搰〶㈱〱搳慣㝥〷椿㵤搸摤昷㘹ㄱ㉤㬢⹸慰敲瑮潎敤椮獮牥䉴晥牯⡥ⱳ砠㬩㭽⹷瑡慴档癅湥⁴‿⹷瑡慴档癅湥⡴漧汮慯❤昬
眺愮摤癅湥䱴獩整敮⡲氧慯❤昬昬污敳㬩⡽潤畣敭瑮‬楷摮睯⤩㰻猯牣灩㹴猼牣灩⁴祴数∽整瑸樯癡獡牣灩≴⠾畦据楴湯⠠Ɽ眠
登牡砠㴠搠朮瑥汅浥湥獴祂慔乧浡⡥匧剃偉❔嬩崰瘻牡映㴠映湵瑣潩⤨笠慶⁲⁳‽⹤牣慥整汅浥湥⡴匧剃偉❔㬩⹳祴数㴠✠整瑸樯癡獡牣灩❴猻愮祳据㴠琠畲㭥⹳牳⁣‽⼢港⹰敬楸祴挮浯支扭摥夯⽗㠶㑥㔷愲㙡愶晦㙡搰〶㈱〱搳慣㝥〷椿㵤搸摤昷㘹ㄱ㉤㬢⹸慰敲瑮潎敤椮獮牥䉴晥牯⡥ⱳ砠㬩㭽⹷瑡慴档癅湥⁴‿⹷瑡慴档癅湥⡴漧汮慯❤昬
眺愮摤癅湥䱴獩整敮⡲氧慯❤昬昬污敳㬩⡽潤畣敭瑮‬楷摮睯⤩㰻猯牣灩㹴